Б. И. Ровный
Поздней весной 2003 г. в Москве под редакцией Г. А. Бордюгова вышел сборник статей «Исторические исследования в России – II. Семь лет спустя». Он является логическим продолжением (и, по заявлению редактора, завершением; см. с. 12) аналогичного историографического сборника «Исторические исследования в России. Тенденции последних лет», изданного Ассоциацией исследователей российского общества ХХ века (АИРО–ХХ) в 1996 г., и анализирует изменения, наблюдающиеся в изучении российской истории за 1997–2002 гг.
Честолюбивый замысел издательства обозреть перемены в условиях и структурах, конъюнктуре и моделях познания прошлого на рубеже тысячелетий заслуживает уважения и пристального внимания. Сборник 2003 г. представляет собой своего рода моментальный снимок бурного развития и сложных «пульсаций» международной историографии последних лет и является важным историографическим фактом.
Однако интереса заслуживает не только его информативность и панорама обзора. Сборник, написанный по программе, сходной с программой 1996 г., другим (полу) поколением российских историков, может послужить также уникальным источником по истории поколений в отечественной историографии. Не только плоды сознательной рефлексии авторов «Исторических исследований в России – II», но и структура книги, тематические предпочтения и лакуны, качество текстов, да и сам состав участников сборника свидетельствуют о важных переменах, произошедших и происходящих в российском историческом цехе на рубеже веков. Поэтому представляется целесообразным сопроводить рецензию рядом наблюденийо состоянии историографии России на основе анализа сборника 2003 г. в сопоставлении с его аналогом 1996 г. Отсюда и заглавная метафора о «двойном отражении»: наряду с сознательными усилиями участников проекта отразить историографическую ситуацию, в поле интереса автора этих строк оказалось также ее невольное отражение на качестве сборника, читая который, еще раз убеждаешься — текстыговорятосвоих создателяхгораздобольше, чемтепредполагают.
Особого упоминания заслуживает сам замысел составителей «Исторических исследований в России – II». Г. А. Бордюгов пожелал, видимо, представить новое, более молодое, чем в предыдущем историографическом обзоре, поколение российских историков. С авторами сборника 1996 г. их роднит относительная независимость от догм советской историографии, знакомство с западными работами, а также честолюбие и карьерная успешность. В остальном авторские составы 1996 и 2003 г. существенно различаются. Исследователи, принявшие участие в проекте 1996 г., были на тот момент в среднем несколько старше, чем участники сборника 2003 г. и представляли поколение 30– 40-летних. Исключением был Н. И. Дедков — в то время 28-летний аспирант МГУ. Он, кстати, оказался единственным автором, принявшим участие в обоих сборниках. В книге 2003 г. 40-летних нет (за исключением самого Г. А. Бордюгова и, возможно, И. Н. Олегиной, год рождения которой, в отличие от всех других участников, в информации об авторах не отмечен и может предполагаться на основе публикации ею первой книги в 1989 г.), возраст большинства участников — 28–35 лет. Кроме того, коллектив 1996 г. был представлен почти исключительно москвичами (правда, взначительной части в первом поколении). Семь лет спустя почти половину авторов статей (9 из 21) представляет Санкт-Петербург и провинция (Воронеж, Казань, Пермь, Томск, Челябинск). МГУ и институты РАН, преобладавшие среди мест службы авторов 1996 г., в 2003 г. потеснены Российским государственным гуманитарным университетом. Далее, среди участников проекта 2003 г. значительно меньше авторов монографий, что объясняется, видимо, в первую очередь их молодостью. Наконец, среди авторов «Исторические исследования в России – II» чуть больше ученых, не только краткосрочно бывавших на Западе, но и длительно работавших (и работающих) в зарубежных научных и учебных структурах.
Следует специально остановиться и на отступлениях структуры сборника 2003 г. от программы 1996 г. Наряду с разделами «Условия и структуры (в сборнике 1996 г. он обозначен «Условия») и «Новая конъюнктура» (Конъюнктура» в историографическом обзоре 1996 г.) появились новые тематические блоки «Модели познания», «Идеологические системы» и «Мировое россиеведение», которые поглотили рубрику «Темы и подходы», занимавшую в проекте 1996 г. основное место (с. 179–425). Такая структура невольно зафиксировала девальвацию универсальных интерпретационных моделей (участь марксистского объяснения исторического процесса в значительной степени разделили концепции тоталитаризма и модернизации) и нарастание полифоничности и фрагментированностиисториографическоголандшафта.
Изменение структуры сборника придает сохранению прежнего названия преимущественно символическую нагрузку. Очевидно, оно должно было подчеркнуть преемственность со сборником 1996 г. Однако в такой формулировке оно недостаточно корректно отражает содержание нового историографического труда: примерно пятая часть текста (с. 411–529) посвящена состоянию исторической русистики за пределами России, да и значительная часть рубрики «Модели познания (статьи об исторической антропологии и гендерном подходе) опирается на теоретический багаж и прикладные исследованиязападных коллег.
Обратимся к содержанию проблемных блоков «Исторических исследований в России – II». Первый из них — «Условия и структуры» — представлен статьями И. М. Каспэ о презентации истории и исторических образов в российском Интернете (с. 15–34), Н. Д. Потаповой о языке исторической периодики (с. 35–49), Н. И. Дедкова о вузовскихучебникахпо истории (с. 50–75) иА. В. Короленкова о спросе и предложении на книжном рынке по истории (с. 76–89). Анализируя каталоги и коллекции ссылок, типы исторических сайтов и самопрезентацию внесетевых сообществ, И. М. Каспэ приходит к выводу, что Рунет преимущественно предлагает «плохо структурированную несистематизированную историю, позволяющую отсрочить вопрос о позиции исследователя» (с. 32). Н. Д. Потапова, опираясь на результаты мониторинга журналов «Вопросы истории» и «Отечественная история» за 1996, 1999 и 2002 гг., реконструирует, как и предыдущий автор, образы — на этот раз образы издания, автора, материала, персонажей — и способы проблематизации историками исследуемых ими сюжетов. Она отмечает, помимо прочего, низкий уровень саморефлексии у авторов наиболее престижных российских исторических журналов и подчеркивает «огромный моральный смысл» деятельности историка и его «ответственность за речевой акт» (с. 48, 49). В ироничной статье Н. И. Дедкова анализируются государственная образовательная политика, экспертиза, язык и структура, концепции и идеологии бытующих ныне вузовских учебников по российской истории. Ситуация с ними описывается в категории «кризиса» и прогнозируется, что качественно новые учебники появятся не скоро. Обзор А. В. Короленкова, ксожалению, перегруженный статистической информацией в ущерб удобству чтения, тематизирует динамику и типы изданий по истории, издательские и читательские интересы к различным историческим периодам, тенденции издательской политики. В нем отмечаются некоторые позитивные сдвиги при сохранении главной проблемы книгоиздательского дела — недостатка профессионализма.
Раздел «Новая конъюнктура» состоит из публикаций И. Д. Чечель (с. 93–121), Д. А. Андреева (с. 122–153) иД. А. Андреева с В. Б. Прозоровым (с. 154–176). В оригинальной статье И. Д. Чечель — одной из самых молодых участников проекта — предметом исследования стало смещение норм и ценностей научного сообщества, характера доказательности в русле получившего в 1990-е гг. распространение направления «здравомыслия», которое сменило «марксистскую» культуру историков. Автор детально анализирует характерные признаки этого сложного явления и приходит с следующему выводу: «Здравомыслие», по-видимому, является грандиозной перековкой научного языка... На протяжении постперестроечного двенадцатилетия «здравый смысл» был и продолжает «становиться» неким формальным метаязыком, на котором ученые ведут опасную игру с «массовым сознанием» (с. 114). Д. А. Андреев в статье «Власть: механизмы и режимы» исследует сдвиги в изучении феномена власти, его воплощений и связанных с ним явлений — легитимации власти, ее пространственной презентации, способов наследования, различных типов режимов и др. — российскими историками в последние годы. Сходным проблемам, а именно «тайным механизмам власти, невидимым центрам управления, закрытой стороне происходящих политических процессов» (с. 154) посвящена статья Д. А. Андреева и В. Б. Прозорова под названием «Конспирология и эсхатология на рубеже миллениумов». Авторы фиксируют устойчивость теорий заговора как интерпретационной матрицы, в том числе и в рамках постмодернистского дискурса.
Рубрика «Модели познания» искусственно объединяет разнородные статьи, смешивая два явления — метод и тему. О «моделях познания», или интерпретационных образцах, речь идет, по большому счету, только в двух первых публикациях. В статье М. М. Крома об исследовании российской истории в антропологической перспективе (с. 179–202), помимо собственно исторической антропологии, анализируются содержание, возможности и проблемы применения к истории России методов ментальной истории, микроистории и истории повседневности. Работа Т. Ю. Дашковой отмечена аналогичной постановкой вопроса в отношении инструментария гендерной истории применительно к российскому прошлому (с. 203–245). Оба автора приходят к выводу о неоднозначностипроцессапривитияэтихподходовнароссийскойпочве.
Другие материалы раздела посвящены не столько исследовательским подходам, сколько темам российской истории — имперской государственности и этнополитике (А. Ю. Бахтурина, с. 246–267), российскому крестьянству и аграрной истории (Д. И. Люкшин, с. 268–281) и конфессиональной — преимущественно православной — проблематике как составляющей истории России (С. Г. Антоненко, с. 282–312). Авторы демонстрируют в своих обзорах преимущества междисциплинарных подходов и промахи историографии, вытекающие из недостаточной осведомленности о методах смежных гуманитарных исоциальныхнаук.
Раздел «Идеологические системы» посвящен исследованиям консерватизма (К. А. Сулимов, с. 315–340), либерализма (А. В. Макушин, с. 341–362), народничества (Г. Н. Мокшин, с. 363–388) и левого радикализма (И. А. Гордеева, с. 389–407) в российском историческом контексте XIX — начала ХХ в. Авторы статей этого тематического блока отмечают реабилитацию политических групп и персонажей, «репрессированных» советской историографией, что, впрочем, автоматически не ведет к деполитизации исследований; помещение российских феноменов в международный контекст, в том числе в поисках универсальных дефиниций; нарастающую «изощренность» методов, использование «методологически емких историографических технологий» (с. 399) в связи с исчерпанностью прежней практики «прямолинейного «арифметического» анализа численности, социальногосостава, писаныхпрограммразличныхпартий...» (с. 358).
Раздел «Мировое россиеведение» представлен аналитическими обзорами состояния англоязычной (И. Н. Олегина, с. 411–447), немецкой (О. Ю. Никонова, с. 448–478), французской (Н. В. Трубникова, с. 479–508) и японской (В. З. Молодяков, с. 509–529) историографии России 1990-х гг. Авторы отмечают как специфические черты национальных историографических «школ», так и общие для западной русистики тенденции — постепенное изживание интерпретационных клише «холодной войны», преимущественный интерес к российской истории ХХ в., методологические подвижки от политической и классической социальной истории к истории культурной («новой культурной», «новой социальной»), интенсификацию диалога между российскими и западными коллегами.
Особо хотелось бы выделить статьи О. Ю. Никоновой и В. Э. Молодякова, отмеченные высоким уровнем компетентности, обоснованностью круга анализируемых публикаций, основательностью суждений и отточенностью стиля. Это и не случайно — оба автора являются участниками долговременных научных проектов в Германии и Японии и могут судить о ситуации в научных сообществах россиеведов этих стран «изнутри». Тексты И. Н. Олегиной и Н. В. Трубниковой на этом фоне явно проигрывают. Отбор имен американских русистов в первом из них представляется довольно случайным, а второй перенасыщен избыточной эмоциональностью и многочисленными риторическими, но, какпредставляется, малоплодотворнымивопросамиивосклицаниями.
Несколько особняком стоит заключительное эссе К. Ю. Ерусалимского — самого молодого участника проекта — «История, историк и источник в конфликте современных интерпретаций». Тема взаимоотношений историка с источником является стержневой не только для источниковедения, но и для теории истории. По духу заключительный текст близок многим другим статьям сборника: он подчеркивает пользу постмодернизма для «источниковедческого проекта» и историописания в целом и сетует на марксистские отзвуки и недостаток исследовательской саморефлексии в современной российской исторической науке. Тем не менее, «Вместо заключения» К. Ю. Ерусалимского находится в очевидном противоречии с предисловием к сборнику, написанным самым старшим участником проекта Г. А. Бордюговым, который пугает читателя угрозами постмодернизма для истории. Таким образом, конфликт поколений российских историковзапечатленивоппозициивступительного изавершающеготекстовсборника.
Важность рецензируемого сборника очевидна. Он предоставляет историку свежую панорамную информацию и определенные ориентиры в проблемных полях и конфликтных зонах слабо структурированного и очень подвижного ландшафта отечественной историографии. Полезна, однако, не только артикулированная и зафиксированная авторамиинформация. Какподчеркивалось выше, сборник 2003 г. «объективно», помимоволи организаторов и исполнителей проекта, в первом приближении отражает некоторые историографические «тенденциипоследнихлет».
Следует оговориться, что это «отражение» не свободно от искажений, связанных прежде всего с отбором участников. К проекту оказался привлеченным крайне тонкий слой «продвинутых» молодых ученых — ориентирующихся в вызовах постмодерна и владеющих языком «лингвистического поворота», способных оперативно и относительно качественно работать на заказ (в отличие от сборника 1996 г., большинство статей в данном случае написано по темам, «неродным» для их авторов). Поэтому распространять эти характеристики на все поколение 30–35-летних российских историков и констатировать формирование сколько-нибудь крупной когорты молодых ученых преждевременно. Одновременно необходимо подчеркнуть, что и некоторые авторы проекта 2003 г. вследствие узкой специализации демонстрируют дефицит общей эрудиции и являются носителями неотрефлексированных советских клише. Ограничусь несколькими примерами. Так, казанский крестьяновед Д. И. Люкшин ничтоже сумняшеся приписывает авторство понятия «моральная экономика» — центральной категории изучения традиционных обществ, предложенной почти четыре десятилетия назад английским историком Э. Томпсоном — Дж. Скотту (с. 279). Н. В. Трубникова, на четырех страницах описывая достижения французской «обновленной» социальной истории, треть места без всяких оговорок отвела статье американского историка из Корнеллского университета Питера Холквиста, вероятно, считая его французом и именуя Петером Холкистом (с. 499–501). Она же, протестуя против действительно спорного тезиса Ф. Фюре о том, что социалистический эксперимент ничего не оставил после себя — ни воспоминаний, ни идей, ни учреждений, противопоставляет ему аргументы махровой советской пропаганды в первозданном виде, словно бы все они не были поколеблены международной историографией последних десятилетий: «Большевики ликвидировали безграмотность, уравняли в правах мужчин и женщин, совершили прорыв в космос и руководили, хотя и ценой многих жертв, борьбой советского народа против фашизма...» (с. 485).
Впрочем, ответственность за эти досадные промахи разделяет и издательство. Будто бы в подтверждение наблюдений А. В. Короленкова о недостатке профессионализма как одной из главных бед книгоиздательского дела в современной России, «АИРО–ХХ» продемонстрировала отсутствие надежной «издательской линейки» от юриста до корректора. Рука последнего не прикоснулась к тексту, обнаруживая и то, что «раскрепощенный» в сравнении с советскими временами язык авторов не свободен от затруднений с правилами русской пунктуации. Это особенно заметно в материалах третьего раздела, в том числе в статье редактора (!) отдела истории журнала «Родина» С. Г. Антоненко (исключение составляет статья М. М. Крома, составленная на основе его добротно отредактированного учебного пособия «Историческая антропология», СПб., 2000).
Есть в адрес организаторов проекта и еще одна претензия, более существенная и, по-видимому, также отражающая состояние российского историознания. В сборнике нет и следа российской исторической регионалистики и анализа подходов локальной истории — одной из модификаций микроистории. В итоге немногие локальные исследования известных историков (например, Н. Б. Лебиной), проанализированы в рамках антропологического подхода, в то время как основной пласт работ локальных и региональных работ провинциальных историков остался «за кадром». Можно предположить, что в российском историографическом дискурсе продолжают довлеть представления, скоторыми западные коллеги успешно расстаются — иерархия исторических фактов и тематических приоритетов, среди которых локальным исследованиям снисходительно отводятсясамые скромные позиции.
Наконец, нельзя обойти вниманием еще один факт, отражающий, видимо, степень осведомленности и издателей, и авторов сборника 2003 г. о новейших веяниях западной историографии. Речь идет о так называемой культурной истории, или «культурологическомповороте» — направлении, котороев 90-е гг. заняло серьезные позициивзападной историографии, хотя его статус и познавательные возможности остаются предметом дискуссий. Во всяком случае, позиционирование микроистории, гендерной истории и истории повседневности в рамках культурной истории вызывает на Западе все меньше возражений. Между тем, даже сам термин встречается на страницах книги крайне редко, преимущественно в разделе «Мировое россиеведение» (особенно в обзоре немецкой историографии, вкоторойэтонаправлениеприжилосьпозже, чемвСШАиФранции).
Таким образом, можно констатировать трудности освоения западного историографического «багажа» российской историографией — трудности даже более очевидные, чем полагают авторы новейшего сборника. Тем не менее, место для сдержанного оптимизма все же остается. При сопоставлении сборников 1996 и 2003 г. с определенностью обнаруживается усиленное стремление молодых ученых к саморефлексии, что в перспективе позволяет надеяться на качественный рост отечественной историографии в целом, а в частности — на творческий успех авторов «Исторических исследований в России – II», вовсяком случае не меньший, чем у их предшественников.
