15 апреля -- А.И. Котеленец – 100 лет. Родные, историки и коллеги собрались вместе, чтобы вспомнить видного издателя исторической литературы в СССР.

НЕЗРИМО С НАМИ

Всё остается людям... Эти слова и название знаменитой пьесы Самуила Алешина, а затем и фильма Георгия Натансона с блестящим Николаем Черкасовым стали жизненным девизом Анатолия Ивановича Котеленца. «Человек должен знать – после смерти он живет только тем, что сделал... Помни: все, что удалось тебе совершить на земле, – это вся твоя жизнь... Все остается людям. Дурное и хорошее. И в этом оставшемся забвение или бессмертие».
Анатолий Иванович Котеленец известен ученым старшего поколения, прежде всего, как крупнейшая фигура в издательском мире России / СССР. Однако не все знают, какой сложный путь он прошел до службы в самом крупном советском издательстве – Политиздате. Бережно хранимая память об Анатолии Ивановиче в семье, воспоминания близких коллег, документы из Личного дела, найденные в центральных архивах (РГАСПИ и РГАНИ), позволяют проследить основные моменты биографии, приоткрыть черты характера и понять масштаб личности героя этой книги.
Он родился 15 апреля 1914 года в г. Прилуки Черниговской области Украины, в рабочей семье. Ему не исполнилось и пяти месяцев, когда отец отправился на Первую мировую войну и погиб на фронте. В Сталинграде, куда в конце 20 х годов переехала семья, семнадцатилетний Анатолий поступил в фабрично-заводское училище при тракторном заводе. Активного и инициативного парня избрали своим лидером сначала комсомольцы фабрики имени Ленина, затем – трамвайного парка, а после окончания Учительского института он стал секретарем обкома комсомола. Из Сталинграда его направили на учебу в Москву, в Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Там он и застал начало Великой Отечественной войны. На фронте он бывал не раз, но не как доброволец или призывник, а как талантливый пропагандист, умеющий убеждать людей, разъяснять им все сложности международной обстановки. В составе специальных групп Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) А.И. Котеленец выступал с докладами в войсках Сталинградского и Донского фронтов, а также среди местных жителей (осень 1942 г.), в частях 4 го Украинского фронта и жителей Крымской области (весна–лето 1944 г.). Признанием его способностей явилось послевоенное назначение на должность заведующего сектором Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП (б), а затем и заместителя начальника Отдела. В 35 летнем возрасте, в 1949 г. он стал заместителем начальника Главполиграфиздата при Совете Министров СССР. Потом последовала трехлетняя командировка в Бухарест, где надо было налаживать работу канцелярии Секретариата Информационного Бюро коммунистических и рабочих партий. Из Румынии он вернулся в 1954 году, чтобы стать заместителем начальника всесильного Главлита.
Казалось бы, сценарий дальнейшей жизни руководителя был понятен. Но подчас – редко и драматически непредсказуемо – привычные правила политической повседневности дают сбой под натиском кризисных сломов истории. Весной 1957 года А.И. Ко¬теленцу пришлось пережить сложные времена. После его принципиального заявления в ЦК о порочных явлениях в Главлите, семейственности, круговой поруке некоторых работников, о расправе с коммунистами за критику, он был освобожден от обязанностей заместителя начальника Главного управления по охране военных и государственных тайн в печати при Совете Министров СССР. А по тем, да и нынешним, меркам эта должность приравнивалась к заместителю министра. Потом был трудный год томительного ожидания... Внезапно отвернулись некоторые старые коллеги, неожиданно закрылись свободные вакансии для высокопрофессионального, но опального руководителя. Выручил мужественный Михаил Васильевич Сиволобов, директор Политиздата. По его настоянию в июне 1958 года приказом по Министерству культуры СССР Анатолий Иванович был назначен заведующим редакцией литературы по истории советского общества Государственного издательства политической литературы. Так началась новая, главная страница его жизни и судьбы, которая продлилась более 30 лет.
Издательство стало, собственно, его жизнью: беспрерывное обсуждение тем будущих книг, ежедневные встречи с маститыми и молодым авторами, подготовка новой смены редакторов. Возглавив одну из ключевых редакций, он выбирал для публикаций крупные проблемы и крупные личности, поэтому и сам быстро превращался во влиятельную фигуру в академическом сообществе историков. Книги маститых и еще неизвестных авторов позволили резко поднять тиражи издательства – порой до миллиона экземпляров.
Всего лишь три раза я встречался с Анатолием Ивановичем – благодаря рекомендации моих незабываемых научных наставников – Ю.С. Борисова, А.П. Ненарокова, В.С. Лельчука, В.Д. Есакова, В.Т. Ермакова, С.А. Федюкина, В.А. Козлова. Время перестройки... Историками вдруг стали все! Но ведущий издатель по истории упорно избегал расхожих оценок прошлого и простоты объяснений, опирался исключительно на профессионалов, которые понимали все пагубные последствия подчинения научных устремлений накаленной политической атмосфере. Казалось, он заранее предчувствовал и готовился к расчистке исследовательского пространства от старых догм и стереотипов. Поэтому его редакция так быстро «выстрелила» такими знаковыми в то время изданиями, как «Переписка на исторические темы», избранные труды реабилитированного Н.И. Бухарина, двухтомник «История Отечества: люди, идеи, решения» и многие другие.
Котеленец шел по кабинетам редакции, и все сотрудники мгновенно отрывались от рукописей и тепло улыбались своему строгому и мудрому руководителю. Какого автора он привел знакомиться на этот раз? Со временем процесс публикации утрачивал свой романтический ореол, хотя не становился менее трудным и волнующим. Но те встречи с издательским гуру и наши беседы я вспоминаю как аванс на будущее, который стараюсь отрабатывать более четверти века, прежде всего, в Ассоциации исследователей российского общества (АИРО-XXI). Мои единомышленники и коллеги знают, что научный проект, издание книги – творчество коллективное. Каждый обрабатывает свой участок, без которого невозможно достижение общего результата. Но отвечает один!
Анатолий Иванович и по сей день остается незримо с нами – издателями, редакторами и историками. Как сможет убедиться читатель, они вспоминают о нем как о прекрасном руководителе и товарище, готовом поддержать человека в трудную минуту. Он был правдивым и справедливым, волевым и великодушным, остроумным и добрым, влюбленным в свою супругу, заботливым отцом трех дочерей и дедом двух внучек и внука. Таким и запомнился навсегда.
Почти каждый день я общаюсь с дочерью А.И. Котеленца Еленой – доктором исторических наук, профессором РУДН, автором известных монографий и учебников, участником многих проектов АИРО-XXI. Свое главное фундаментальное научное исследование она посвятила отцу. И это неслучайно. В её характере его качества – целеустремленность и надежность, коммуникабельность и полная самоотдача в работе со студентами. Изучению прошлого посвятил свою жизнь и внук Анатолия Ивановича – кандидат исторических наук редактор и издатель Олег Беляков, и правнук – Станислав, выходящий в этом году на защиту степени кандидата наук. Все поколения А.И. Котеленца берегут его наследие и заложенные им традиции семьи.

Г.А. Бордюгов,
президент
Ассоциации исследователей
российского общества
(АИРО-XXI),
профессор МГЛУ

КОГДА В ТЕБЯ ВЕРЯТ

Каждый раз, собираясь на встречу с Анатолием Ивановичем, я испытывал чувство, близкое к тому, которое трудно определить однозначно. Это – когда ты, с одной стороны, заранее представляешь, что тебя ждет. А с другой, – не в силах перебороть страх перед тем, что предстоит. Словно вечный экзамен у экзаменатора, который верит в тебя, а ты-то знаешь, что не соответствуешь.
Началось это, когда привел меня к Котеленцу Василий Дмитриевич Поликарпов. После блистательного провала с рукописью о Ленине в АПН я несколько лет не мог заставить себя что-либо писать. Провал был тем неожиданней и больнее, что ему предшествовал успех и авторский, и составительский. И не только в АПН, но и в Детгизе, и в Науке. Трудно поверить, но подобное равно, как выразительно говорили в старые времена о досрочном увольнении с армейской службы, возвращению в первобытное состояние. А уж из него-то вылезать, ох как трудно.
Не знаю, что сказал Анатолию Ивановичу Поликарпов предварительно, но только тот принял нас радушно, а в конце беседы пригласил написать в готовящийся сборник о военачальниках гражданской войны очерк о маршале Егорове. На тот период все, что я знал о Егорове, сводилось к хрестоматийной истории о роли, которая отводилась ему в легендах о формировании Первой Конной. Сроки были сжатые, но...
Василий Дмитриевич сказал – справится.
Анатолий Иванович – поверил.
А мне ничего не оставалось делать, как попытаться соответствовать.
Так и развивались наши отношения.
Очерк сдал в назначенный срок. Но сборник к тому времени уже сняли из планов Политиздата. Что прослужило тому причиной, не знаю, тогда никто решений «инстанций» не обсуждал.
Моя реакция на эту развязку была, как у плохого спортсмена в секторе для прыжков. Может лучше и не пытаться больше: и разбег был не тот, да и толчок, и результат – средненькие. Вот только Котеленец, прочитав рукопись, неожиданно предложил развернуть очерк в книгу о Егорове, сославшись при этом на Поликарпова, дескать, тот вновь заверил его в том, что я справлюсь.
Мы вернулись к тому, с чего начинали.
На этаже, где размещалась редакция, которой заведовал Анатолий Иванович, шел ремонт, и все редакторы во главе с ним самим временно размещались в одной большой комнате правого крыла третьего этажа. Я стоял у стола Котеленца, как провинившийся школьник, боясь даже смотреть на тех, кто сидел за столами рядом. Мне казалось, что все знают о моем двусмысленном положении, ведь одновременно с предложением их шеф передал мне внутреннюю рецензию на мой очерк, автор которой честил меня самыми последними словами за плохое знание биографии Егорова.
Ссылаясь на автобиографию, написанную будущим маршалом в августе 1926 года, рецензент утверждал, что тот уволился из армии сразу по окончанию в апреле 1906 года казанского юнкерского училища и, не имея никакого музыкального образования, якобы, пел на оперных сценах в Италии до Первой мировой войны, с началом которой был призван в армию и начал свою военную карьеру с чистого листа. Автобиография была опубликована в № 1 «Исторического архива» за 1962 год, без какого-либо внятного комментария и имела для посмертной судьбы Егорова весьма серьезные последствия.
Осенью 1963 года, когда предполагалось отметить первый после реабилитации маршала круглый юбилей – 80 летие со дня рождения, вдруг все посвященные ему статьи были сняты, и лишь в одной «Комсомольской правде» на последней полосе проскочила маленькая заметка хорошо знавшего Егорова бывшего моряка-балтийца Измайлова Николая Федоровича. В 1917 году, как и Егоров, он был левым эсером, хорошо знал Александра Ильича, и те несколько добрых строк, что ему удалось опубликовать в «Комсомолке», были единственными в хоре досужих слухов, которые обрастали самыми невероятными подробностями. От весьма солидных людей доводилось слышать, что Егоров был карателем, принимавшим участие в подавлении революционного движения в годы первой российской революции 1905 года в Закавказье, а посему тщательно скрывавшим свое прошлое.
Естественно, автобиографию эту я знал. Но опирался в своем очерке на егоровский послужной список, который хранился (и хранится!) в Центральном государственном военно-историческом архиве (ЦГВИА) в коллекции послужных списков под № 85229. По нему никакого перерыва в военной службе у Егорова не было, и он в первые же дни мировой войны вступил во главе роты в бои с началом сражений на Юго-Западном фронте русской армии.
Что делать со всем, этим я не совсем понимал, поэтому в очерке ни об автобиографии, ни о слухах, порожденных ею, писать не стал, лишь восстановив по послужному списку год за годом прохождение Егоровым воинской службы. Как было записано в этом документе: «В службе сего обер-офицера не было обстоятельств, лишающих его права на получение знака отличия беспорочной службы или отдаляющих сроки выслуги к сему знаку».
Капитан (на июнь 1916 года) Егоров Александр Ильич, из мещан Самарской губернии, православного вероисповедания, воспитанник Самарской классической гимназии, окончивший курс Казанского пехотного училища по 1 му разряду, ни разу не подвергавшийся наказаниям или взысканиям, не имел ни одного дня перерыва в службе. В годы первой российской революции принимал участие в несении караульной службы в Баку (июнь–октябрь 1905 года), в походе против восставших крестьян в Гурии (октябрь–ноябрь 1905 года), в содействии гражданским властям Тифлиса (конец ноября 1905 года – начало января 1906 го), в длительной десятимесячной командировке в Гори и дальше «для подавления мятежа» (январь–октябрь 1906 года), в несении гарнизонного караула в Тифлисе (1906 год – апрель 1907 года), в охране линий Закавказских железных дорог (1907–1909 годы) и последующей караульной службе в Ахалкалаки, Ахалцихе, Тифлисе и т. д. и т. п. (1909–1911 годы).
10 марта 1907 года Высочайшим приказом Егоров был награжден орденом Святого Станислава 3 й степени, а на основании приказа по войскам округа от 31 августа 1909 года № 225 попал в число тех, кто был удостоен права ношения Высочайше утвержденного нагрудного знака «В память 50 летия покорения Восточного Кавказа».
Рецензент все эти мои данные не принимал. Он утверждал, что у Егорова был однофамилец, более того – полный тезка. По его мнению, они не только были земляками, но и учились в одной юнкерской школе. Один из них, начав службу на Кавказе, в конце концов, якобы, стал жандармским полковником, а другой (уволившийся из армии оперный певец), в годы Первой мировой дослужился до армейского полковника, а впоследствии стал советским маршалом. Поликарпов сказал, что все это рецензент подтвердил, подарив дочери маршала Татьяне копии двух послужных списков, с фотографиями разнящихся, хотя и похожих, людей. Мне предстояло проверить это, но я не сомневался, что после такой рецензии заниматься этим будет уже другой автор. И только тот же Поликарпов, хитровато улыбаясь, потребовал от меня, когда я собирался в Политиздат, не отклонять никаких возможных предложений Котеленца, ибо тот – не благодетель, и если будет что-то предлагать, значит, верит в меня.
И вот предложение озвучено.
Я стою у стола Котеленца и смотрю в огромное окно, выходящее на троллейбусный парк, знакомый мне с детства. Предвоенные Миуссы – дом родной. Отец работал директором 112 й школы, что была напротив Политиздата. Жили мы в самой школе, рядом с актовым залом, который в дни занятий использовался для уроков физкультуры. Днем все звенело от детских голосов. Они то затихали, когда все расходились по классам, то выплескивались на переменах в коридоры и большой, как мне тогда казалось, школьный двор.
А ночью был слышен разбег трамвая от остановки на Лесной, да вдоль школьных ворот шуршали проезжавшие в парк троллейбусы. И мне в моей первой в жизни кровати, еще с сетками по бокам, казалось, что плыву на пологих волнах, слегка раскачиваясь, и нет никого счастливей меня в ожидании открытий ждущих завтра. Все эти воспоминания оказались табуированы в моем подсознании с момента, когда стало ясно, что отец погиб на фронте и все связанное с ним не вернется никогда.
Мне так хотелось, чтобы он не ошибся, веря в меня, как хотелось, чтоб не ошиблись во мне и Поликарпов с Котеленцем. Я согласился. Через год без труда сумел убедить Татьяну Александровну Кузнецову-Егорову, что нет двух полковников Егоровых, ибо все доказательства моего рецензента рассыпались при внимательном чтении двух послужных списков. Все домыслы отступали перед одним пунктом, который оказался в обоих документах. Оба с весны 1911 года были женаты на одной и той же девице, дочери тифлисского гражданина Варваре Александровне Васильевой, а в марте 1913 года у нее и Александра Ильича Егорова родилась дочь Татьяна. Только этим смог я в 1972 году подорвать веру Татьяны Александровны в выкладки своего оппонента.
Книга вышла к 90 летию маршала. Она была меньше пяти печатных листов и по предложению Анатолия Ивановича называлась «Верность долгу», зато тираж и по тем временам удивлял – 300 тысяч. Через десять лет вышло второе, дополненное издание – объемом чуть более 6 листов и тиражом в 200 тысяч, а еще через шесть лет – третье – уже более 8 листов и тиражом в те же 200 тысяч.
Какое-то время я думал, что отношение Котеленца ко мне несколько отличается от отношения к другим, был рад и гордился этим. Радоваться и гордиться его вниманием ко мне не переставал никогда, хотя вскоре понял, что такое отношение к авторам – его фирменный знак. Он вникал во все заявки на стадии договора. Зачастую, сам формируя авторские представления о том, какая проблема в планах редакции выходит на первый план и каково ее возможное решение. Тогда он начинал перебирать список своих авторов, проводил переговоры, убеждал, составлял планы, колдовал над структурой и названием будущей работы, если надо подключал к переговорам редакторов, а то и художников-полиграфи¬стов, многих из которых – Василия Терещенко, Виктора Крючкова, Анатолия Брантмана и др. – знал лично и ценил очень высоко. И только тогда, когда будущая книга начинала обретать для него зримые очертания, проводил своеобразный конкурс заявок, отдавал предпочтение какой-либо одной из них и тогда уже заключал договор, гарантируя автору защиту всех его пунктов в вышестоящих инстанциях и защиту авторских прав на всем трудном пути редакционного прохождения рукописи.
Конечно, удавалось это ему не всегда, и не во всем. Но вот что важно – никто и никогда не был на него обижен. Все понимали: Анатолий Иванович в каждом отдельном случае до конца бывал на стороне автора, и если ему чего и не удавалось, то было это не по вине. При этом он никогда ни с кем не заигрывал. Никогда ни на кого не сваливал вины за происшедшее, не намекал на чьи-то происки и ошибки. Перед нами он выступал ответственным за все, и это всегда рождало уважение и доверие.
Особенно он ценил молодежь – первые публикации Владимира Александровича Козлова, Геннадия Аркадьевича Бордюгова, Олега Витальевича Хлевнюка, Александра Ивановича Ушакова, Олега Владимировича Наумова и многих, многих других появились в Политиздате благодаря ему. Котеленец привлекал Павла Васильевича Волобуева, Виталия Ивановича Старцева, Виктора Петровича Данилова, Владлена Терентьевича Логинова, Генриха Зиновьевича Иоффе, Виталия Семеновича Лельчука, Юрия Степановича Борисова и других, когда в инстанциях на это смотрели еще довольно косо.
Котеленец присутствовал в мае 1989 года на переговорах директора Политиздата Александра Прокопьевича Полякова с американской издательницей из Индианского университета Джанет Рабинович, представлявшей предложение американских исследователей во главе с профессором Колумбийского университета Леопольдом Хеймсоном о совместной публикации меньшевистских документов 1917 года. Для меня, представлявшего на этой встрече ИМЛ (по поручению заместителя директора института В.В. Журавлева), это стало началом долгой, продолжающейся до сих пор публикации меньшевистских документов с 1917 года и до самороспуска Заграничной делегации РСДРП в 1951 году. Так что и у истоков этой моей работы, ставшей смыслом всей моей жизни, стоит в какой-то мере и Анатолий Иванович.
В годы перестройки Котеленец положил много сил на публикацию материалов многих круглых столов и дискуссий по важнейшим проблемам отечественной истории. Эта сторона его работы, к сожалению, до сих пор не оценена в должной мере. А ведь она являлась важным шагом на пути к утверждению исторической грамоты и культуры полемики, в наши дни почти полностью потерянные.
Я помню, как осадил он одного из молодых, нахрапистых авторов, весьма склонных к неким благообразным и наукообразным формулам. Когда тот попытался оперировать модными тогда понятиями «белые пятна» и «черные дыры» истории, Анатолий Иванович рассердился, хотя голоса он никогда не повышал, и понять это могли только люди близкие, к каковым я хотел бы отнести и себя.
– Молодой человек, – сказал Котеленец, – в истории нет «белых пятен» и «черных дыр». Поверьте мне, они есть только в нашем сознании, в наших представлениях об исторических событиях. Бороться с ними – значит бороться с собственным невежеством.
Я часто вспоминаю эти слова Анатолия Ивановича. Он знал, что говорил.

Альберт Павлович НЕНАРОКОВ
доктор исторических наук,
профессор,
главный научный сотрудник
Российского государственного архива
социально-политической истории (РГАСПИ).