airo-xxi.ru

18 марта - в продолжение темы, поднятой Аланом Касаевым

Андрей Александрович Кузнецов

УРОК СТАРОГО ХАБУГА

Переоценить силу художественного слова в закреплении в широкой общественной мысли того или иного факта нельзя. Яркий образ, меткая словесная характеристика воздействуют на эмоционально-эстетическое восприятие куда сильнее, чем причинно-следственные рассуждения и доказательная база научно-исторического труда, этнокультурного исследования. Конечно, все эти замечания относятся исключительно к высококачественным произведениям искусства. Например, Отечественную войну 1812 г. всякий, кто читал роман Л.Н. Толстого «Война и мир», будет рассматривать через призму образов этой эпопеи. Постижение страшной трагедии Гражданской войны в России начала XX в. немыслима без сопереживаний казачеству «Тихого Дона» М.А. Шолохова.

В таком аспекте можно и нужно оценивать произведения искусства, которые представляют и образы народа, страны и целой культуры. Не всем и не каждому повезло в этом смысле. Ведь, кроме таланта писателя-художника, надо чтобы автор сумел найти код, с помощью которого возможен перевод языка самодостаточной этнокультурной традиции на язык, понятный каждому, язык общих ценностей. Применительно к России, где со времен СССР, декларировались и поддерживались лозунги развития местных национальных литератур, данные обстоятельства весьма злободневны и актуальны. По пальцам можно пересчитать представителей писательского цеха, которые поведали другим о своем народе, своих предках, создали притягательный образ своей Отчизны. Таким, например, безусловно является творчество Расула Гамзатова, художественная проза Ахмедхана Абу-Бакара – их произведения открыли советскому читателю многоголосый, пёстрый, богатый Дагестан…

А на другом конце Северного Кавказа с 1960-х гг. набирал силу голос Фазиля Абдуловича Искандера. Представитель многонациональной Абхазии он сам воплощает ее в себе, вобрав частицы крови разных народов и культур, населявших и населяющих данную страну. И все же «голос земли», услышанный Искандером от абхазских сородичей, достаточно громко проявляется в его творчестве.

Как гражданин Искандер по мировоззрению выше всяких «измов» - национализмов, шовинизмов. Он одинаково высмеивает, обличает попытки русских, сванов, мингрел, греков, армян или абхазов, когда они пытаются что-то выгадать для себя. Но эта позиция не застит ему глаза как художнику, когда речь идёт о бесстыдном, торжествующем попирании слабого сильным, когда человек встаёт на защиту своей Родины. Именно чутье художника позволяет ему быстро и точно выразить своё отношение посредством мыслей, слов и дел героев.

Пожалуй, только Фазилю Искандеру удалось представить драматизм этнической войны в Абхазии. В пронзительном рассказе «Мальчик и война» Фазиль Искандер ужасается бессмысленностью жестоких побоищ в Абхазии. В ней до начала войны «в отличие от Москвы… люди жили совсем по-другому. Все соседи – абхазцы, грузины, русские армяне – ходили друг к другу в гости, вместе пили вино и вместе отмечали всякие праздники». И вот во время войны какие-то безликие убийцы расстреляли доктора Георгия вместе с тещей, вероятно, за то, что «он громко ругал и грузинских, и абхазских националистов». Одновременно с этими идеями в другом, коротеньком, рассказе «Люди и гусеницы» писатель показывает, что наступает момент, когда надо встать на защиту своей земли. Тридцатилетний удачливый инженер «не понимал, что происходит в России, не понимал, что делается в родной Абхазии и Грузии». Но вот «грузинские войска перешли реку Ингури…, и началась кровавая грузино-абхазская война». Любимая девушка героя, которая потом родит ему сына, предчувствует его гибель. Это предчувствие обусловлено несомненной уверенностью, что инженер будет воевать. И, действительно, «в последний день войны, когда он вместе с абхазскими ополченцами брал Сухуми, его убили». Уверенность девушки проистекала от того, что ее возлюбленный встанет против захватчиков, как и положено уроженцу Абхазии.

Это качество абхаза естественно воспринимается теми, кто знаком с творчеством Фазиля Искандера. Образ абхаза у него сложен и многомерен. Он горд, исполнен достоинства, противник рабства, добр и хитроват, по-детски наивен, как кавказец, горяч и скор на руку, работящ, хозяин своего слова... И в этой же наивности проглядывает мудрость, способная объяснить сложности и вызовы окружающего мира и озадачить умного еврея-торговца Самуила, сдерживающую силу обычая кровной мести... Эти качества встречаются, в основном, у тех абхазов, которые живут старым укладом, чтят свои обычаи. Вот такой привлекательный образ возникает у читателей произведений Фазиля Искандера.

Общим местом в литературоведении стало то, что Фазиль Искандер в простой и понятной обстановке Абхазии, где были сильны родовой уклад и его традиции, находит место отдохновения от имперских проявлений России до 1917 г., мерзостей, глупостей советского времени. Ну а «золотой век» - это время Чегема. Он ассоциируется исключительно с Сандро. Он объединяет многочисленных героев романа «Сандро из Чегема» и других произведений Искандера, вплоть до мальчика Чика. Если Сандро – осевая, сквозная фигура, то хотелось бы обратить внимание на его отца – старого Хабуга. И если Сандро – это мудрый хитрец, то Хабуг наделен всеми качествами демиурга – создателя всего и вся… И в этом смысле показателен сюжет основания патриархом Хабугом Чегема.

Вот как об этом повествуется в новелле романа «Сандро из Чегема» «Рассказ мула старого Хабуга»: «В Чегеме тогда еще никто не жил. Он первым приехал в Чегем, попробовал местную воду, и она ему так понравилась, что он решил здесь поселиться. Он тогда только вернулся их Турции, куда многих абхазцев загнали, кого силком, кого обманом. И у него ничего не было. Только юная жена, один ребенок и эта коза… В первый же год он на жирной чегемской земле собрал такой урожай кукурузы, что купил на нее небольшое стадо овец и коз. А через двадцать лет упорных трудов мой старик уже имел все – и детей, и хозяйство, и огромный загон для скота. И дом его был полная чаша, и гостей, бывало, полон двор… Иногда я вижу своего старика молоденьким, только-только испившим ледяную воду чегемского родника, утирающимся рукой и решающим: здесь буду жить! Так и стоит он передо мной: небольшого роста, широкоплечий, горбоносый, упорный, с могучей неукротимой мечтой в глазах».

Еще раз Искандер обратился к сюжету основания Чегема и образу патриарха, своего предка, описывая его кончину в повести «Софичка»: «И при виде этого маленького мертвого старика трудно поверить, что он еще застал амхаджирство, насильственное переселение абхазцев в Турцию, бежал оттуда с юной женой, обосновался в Чегеме, неистовой работой заставил цвести и плодоносить эту дикую землю, развел неисчислимые стада коз и овец, насадил сотни фруктовых деревьев, оплел их сотнями виноградных лоз…, презирал пьяниц и лентяев, даже презирал абреков, независимо от того, почему они ушли в лес, народил дюжину детей, и Большой Дом был полной чашей».

Так и хочется увидеть в Чегеме метафору земли Абхазии, а в Хабуге – олицетворение всего абхазского народа, который своим неукротимым трудом «заставил цвести и плодоносить» свою страну… Но не будем навязывать эту идею и совершать насилие над многосмысловым произведением. Лишь используем ее как средство для осмысления проблемы мухаджирства для абхазов.

Мухаджирами (в переводе с арабского «переселенец», семантика такова: «кто переселяется из земель, воюющих против мусульман на земли, находящиеся под властью мусульман») в исследовательской литературе именуются горцы, покинувшие Кавказ в ходе и после Кавказской войны1.

Каким же образом абхазы оказались втянутыми в эту кампанию вынужденной эмиграции? Вопрос обусловлен тем, что магистральная линия Кавказской войны (1817–1864) пролегала в стороне от Абхазии, не создававшей России проблем с лояльностью. Вот слова из присяги абхазского правителя Сефер-Али бека (в крещении Георгий Шарвашидзе) при вступлении в подданство России 23 августа 1810 г.: «подвластный же мне Абхазского владения народ содержать в порядке и управлять им с правосудием и кротостью, отвращая оный от всяких предприятий, интересам е.и.в. противных»2. Этому событию предшествовали обращения в 1803 и 1806 гг. правителя Абхазии Келешбея Шервашидзе к России, чтобы принять ее подданство, его гибель в 1808 г., инспирированная турецкими агентами, обращение к России уже сына Келешбея – Георгия и подписание грамоты Александром I 17 февраля 1810 г. о том, чтобы считать Георгия «наследственным князем Абхазского владения» под власть России3. Другими словами говоря, Абхазия оказывается включенной в состав Российской империи вне всякого контекста вхождения Грузии и за 7 лет до начала Кавказской войны. Пик мухаджирства на Кавказе пришелся на период между Крымской и русско-турецкой войнами 1877–1878 гг.4. Именно тогда – в 1860 г. – наместник Кавказский князь А.И. Барятинский заявил: «Ведь это, пожалуй, и не дурно, что уйдет эта сволочь, которая нам только в тягость. Не останавливайте, пусть идут в Мекку или куда хотят». Эти слова, исполненные имперской спеси, не могут извинить то, что это сказал военный, который устал от беспокойных горцев Дагестана, Чечни, Ингушетии, Кабарды и Черкессии. Они, не желая покориться, но не имея сил противостоять регулярной армии России, уезжали в Турцию. Ну, а где же абхазы и причем здесь они?

Первый раз раскаленное дыхание Кавказской войны долетело до Абхазии, когда по окончании боевых действий царское правительство выселило родственных абхазам убыхов, садзов и псхувцов. После этого у российской администрации произошла потеря чувства реальности. Если в ходе войны собственно Абхазию не трогали, желая иметь на юге спокойный тыл, то теперь, после военных успехов, с ними не церемонились. Однако попытка навязать имперский вариант крестьянской реформы, когда абхазам, не знавшим крепостной зависимости, было предложено заплатить за свободу, провалилась. Не тут-то было! Ответом и без того свободного и свободолюбивого абхазского народа стало Лыхненское восстание 1866 г. После его подавления было организовано выселение части абхазов: 15тысяч цебельдинцев и дальцев из Кодорского ущелья покинули землю предков в 1867 г. Однако самое крупное изгнание было еще впереди5. В ходе русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в восточной части Северного Кавказа и в Абхазии. Наиболее ожесточенный характер столкновения приобрели в Дагестане, Чечне и Ингушетии. Царским чиновникам в Петербурге подстрекательства турецких чиновников показались достаточными, чтобы безосновательно признать абхазов «виновным народом» в поддержке Турции (Указ 31 мая 1880 г.)6.

Нехитрый расчет показывает, что предка Фазиля Искандера – Хабуга – затронула третья волна мухаджирства, начавшаяся в 1880 г., когда за 15 лет покинули Абхазию целиком пять этнографических групп и сильно пострадали другие абхазские общины. «Реально встал вопрос быть или не быть абхазскому этносу – одному из древнейших народов Кавказа»7. И в этой этно-культурной катастрофе заключается вина России, когда по вине недальновидной, не тонкой и безграмотной администрации, желавшей скопом решить все проблемы, удары обрушились на малый народ, доверившийся империи.

В этом аспекте и в этих масштабах и надо взглянуть на поступок Хабуга. Он, вопреки большой политике и возможной кары, возвращается на Родину, уходит в ее глухой угол и делает его цветущим краем, оставляет большое потомство, которому суждено будет сделать вклад в дальнейшее развитие земли отцов. Потомкам Хабуга и подобных ему «возвращенцев», и тех, кто уцепился за родную землю и не дал себя выселить, трактуемым как «сильно ослабленный эмиграцией остаток некогда абсолютно преобладавшего на своей исторической территории народа»8, предстояло бороться за землю отцов с представителями так называемой «титульной нации» Кавказа. Православных грузин Российская империя недальновидно считала проводниками своего влияния в Абхазии. В силу уже других обстоятельств эта политика была продолжена в советское время. И неправоту ее исправляли Хабуг, его дети, внуки и правнуки – всего-то 17% от населения всей страны. Исправляли трудом, скромным упорством в XIX–XХ вв. и ратной доблестью в защите земли предков в последние два десятилетия. В определенной мере можно сказать, что они окупили тенденцию к грузинизации и невольное вероломство России (народ и культура ее лишь опосредованно ответственны за безответственность чинуш), и в этом она, считающая себя великой и справедливой, в неизбывном долгу перед Абхазией. Залог тому – образ Хабуга – отца Сандро, Махаза, Кязыма и других – сохраненный и донесенный Фазилем Искандером.