Стивен Коэн
Утраченное наследие Горбачева / Стивен Коэн. – М.: АИРО-XXI, 2010. – 56 с. (Серия «АИРО – научные доклады и дискуссии. Темы для XXI века». Выпуск 27).
ISBN 978-5-91022-128-8
Говоря обычным для политики языком, Горбачев потерпел поражение: «демократи-ческая реформация», которую он пытался провести в Советском Союзе, закончилась рас-падом страны и государства. Но это не все, что можно сказать о шести с половиной годах его лидерства, которые были отмечены двумя беспрецедентными достижениями Горбаче-ва. Он подвел Россию (тогда еще советскую Россию) к реальной демократии ближе, чем когда-либо в ее многовековой истории. И совместно с партнерами, которых он нашел в лице американских президентов Рональда Рейгана и первого Джорджа Буша, ближе, чем кто-либо до него, подошел к окончанию многолетней холодной войны.
Бессмысленно, впрочем, полагать, что Горбачев должен был непременно завершить свои начинания. Немногие реформаторы, даже «выдающиеся исторические деятели», спо-собны увидеть свою миссию во всем объеме, от и до. Особенно это касается зачинателей больших перемен, характер и длительность которых порождают больше препятствий и проблем, чем их авторы (если только это не Сталин) могут или успевают преодолеть. «Новый курс» Франклина Рузвельта, эта перестройка американского капитализма, про-должался, с отступлениями, еще много лет после смерти автора. Большинство таких лиде-ров только открывают политические двери, оставляют после себя не существующие пре-жде альтернативные пути и надеются, как Горбачев, который не раз заявлял, что то, что начато, будет «необратимо».
Исторические шансы модернизировать Россию постепенно и на основе всеобщего согласия положить конец холодной войне составили наследие Горбачева. То, что оно ока-залось утрачено или разбазарено, было виной элит и лидеров, пришедших после него, как в Москве, так и в Вашингтоне. В результате, эти шансы вскоре получили неверное пред-ставление и были полузабыты. Несмотря на демократические прорывы, имевшие место при Горбачеве, роль «отца русской демократии» вскоре была отдана его преемнику Бори-су Ельцину. Ведущие американские журналисты, как и представители вашингтонского политического истеблишмента, теперь заявляют своим читателям, что это именно Ельцин начал «переход России от тоталитаризма», он «поставил Россию на путь демократии», и при нем случились «первые проблески демократической гражданственности». <…>
Как можно объяснить подобную историческую амнезию? В постсоветской России главная причина заключалась в политической целесообразности. Опасаясь народного воз-мущения по поводу их роли в развале Советского Союза и не стихающей популярности Горбачева за рубежом, Ельцин и его ближайшее окружение заявили, что именно новый российский президент, несомненно, был «отцом русской демократии», а Горбачев всего лишь неуверенным реформатором, который надеялся «спасти коммунизм». <…>
На Западе и особенно в Соединенных Штатах пересмотр истории определялся идео-логией. Исторические реформы Горбачева, как и прежние надежды Вашингтона на то, что они состоятся, оказались моментально забыты после 1991 г., когда крах Советского Союза и мнимая победа Америки в холодной войне положили начало новой американской идео-логии триумфализма. Вся история «побежденного» советского врага отныне преподноси-лась в американской прессе как «семь десятилетий жесткого и безжалостного полицейско-го государства», как «рана, причиненная народу» и мучившая его «большую часть столетия», как опыт, оказавшийся «насквозь даже большим злом, чем мы предполагали». <…>
Сходным образом реагировали и американские ученые, часть которых также подвер-глась влиянию «триумфалистской веры». За небольшим исключением, они предпочли вернуться к старым советологическим аксиомам, согласно которым советская система всегда была нереформируемой, а ее судьба – предопределенной. Предложенный Горбаче-вым «эволюционный средний путь… был химерой», такой же, как в свое время НЭП, по-пыткой «реформировать нереформируемое», так что Советский Союз скончался из-за «недостатка альтернатив». <…>
Пересмотр истории Советского Союза потребовал пересмотра взгляда и на его по-следнего лидера. Некогда признанного «радикалом № 1» Советского Союза, которому рукоплескали за его «смелость», Горбачева теперь обвиняли в недостатке «решительности и продуктивности», как и в недостатке «радикализма». <…>
Представление о том, что продемократические меры Горбачева и другие его рефор-мы были недостаточно радикальны, препятствует пониманию принципиальной разницы между его подходом и подходом Ельцина. От Петра I и до Сталина главным методом вла-стных преобразований в России была «революция сверху», которая навязывала болезнен-ные изменения обществу путем государственного принуждения. Ельцинские меры начала 1990-х годов, получившие название «шоковая терапия», несмотря на преследуемую им принципиально иную цель, продолжили эту порочную традицию.
Горбачев же категорически отвергал эту традицию. Он был с самого начала реши-тельно настроен провести страну – впервые в ее многовековой истории – через поворот-ный момент без кровопролития. Перестройка, заявлял он, это «исторический шанс модер-низировать страну путем реформ, то есть мирными средствами», процесс «революционный по содержанию, но эволюционный по методам и форме перемен». <…> Известно, какую цену Горбачев заплатил за выбранную им «демократическую реформа-цию» (для человека у власти – уже своего рода ересь) как альтернативу русской истории насильственных трансформаций.
В условиях политических и социальных потрясений ельцинских постсоветских 1990-х годов, российские историки и другие интеллектуалы, в отличие от их американских кол-лег, начали переосмысливать последствия советского распада. Все больше людей прихо-дило к выводу, что определенная форма горбачевской перестройки, или «некатастрофич-ной эволюции», пусть даже без него, была шансом демократизировать и маркетизировать страну менее травматичными и затратными, а значит, более эффективными, методами, чем те, что были выбраны при Ельцине. На эту тему российские историки (и политики) будут спорить еще долгие годы, но судьба демократизации страны показывает, почему некоторые из них уже сейчас убеждены, что подход Горбачева был «упущенной альтер-нативой».
Рассмотрим вкратце «траекторию», как говорят специалисты, четырех основных компонентов любой демократии, по которой они развивались в России до и после конца Советского Союза в декабре 1991 г.:
Без значительного числа независимых средств массовой информации другие элемен-ты демократии, от честных выборов и механизмов ограничения власти до системы право-судия, не могут существовать. В 1985-86 гг. Горбачев, в качестве первой важной реформы, ввел «гласность», что означало постепенное уменьшение официальной цензуры. Результа-том стало появление к 1990-91 гг. огромного количества независимых публикаций и, что было более важным для того времени, в значительной мере свободных от цензуры госу-дарственных телевидения, радио и газет. Обратный процесс начался после победы Ельци-на над ГКЧП в августе и отмены СССР в декабре 1991 г. В обоих случаях им были закры-ты несколько оппозиционных газет и восстановлена цензура Кремля на телевидении. Это были временные меры; более продолжительный контроль над постсоветскими российски-ми СМИ был установлен после вооруженного уничтожения Ельциным российского пар-ламента в 1993 г. и его «приватизационных» указов, сделавших узкую группу людей, из-вестных как «олигархи», собственниками главных богатств страны, в том числе СМИ.
Президентские выборы 1996 г., которые Ельцин едва не проиграл кандидату от Коммунистической партии, ознаменовали конец подлинно свободных и независимых общенациональных СМИ в постсоветской России. Несмотря на то, что некоторый плюра-лизм и независимый журнализм в СМИ продолжали сохраняться, <…> они неуклонно деградировали. <…>
По той же «траектории» развивались и российские выборы. Первые в советской ис-тории общенациональные выборы на альтернативной основе на Съезд народных депута-тов СССР состоялись в марте 1989 г. И, хотя половина депутатов были избраны от орга-низаций, а не народным голосованием, это был исторический прорыв, ознаменовавший горбачевскую кампанию демократизации. Вскоре последовали и другие. Выборы в соот-ветствующий законодательный орган РСФСР в начале 1990 г. остаются до сих пор самы-ми свободными и честными парламентскими выборами, когда-либо проводимыми в Рос-сии. То же можно сказать и о новых для страны выборах президента Российской Федерации в 1991 г., на которых мятежный Ельцин с большим отрывом победил кремлев-ского кандидата.
Больше в России до распада Советского Союза ни парламентских, ни президентских выборов не было, а те, что имели место после, хотя и сохраняли безопасную степень кон-куренции, раз от раза были все менее свободными и честными. К 1996 г. было наработано достаточное количество «политических технологий» для «управляемой демократии», позже связанной с именем Владимира Путина: максимально широкое использование де-нежных средств, контроль над СМИ, урезание в правах независимых кандидатов и партий и фальсификация итогов голосования, – чтобы гарантировать сохранение эффективной власти независимо от того, кто конкретно правит Россией. <…>
Самое показательное, что выборы Ельцина президентом РСФСР в 1991 г. были пер-вым и последним случаем, когда исполнительная власть свободно перешла от Кремля к оппозиционному кандидату. В 2000 г. Ельцин передал власть Путину уже посредством «управляемых» выборов, а Путин в 2008 г. аналогичным путем сделал своим преемником Медведева. <…>
Но ни одно из демократических достижений эпохи Горбачева не имело большего значения и не претерпело более фатальной деградации, чем всенародно избранные, с его подачи, в 1989-1990 гг. советские законодательные органы. Демократия может существо-вать без независимой исполнительной власти, но она невозможна без суверенного парла-мента или его эквивалента – единственно незаменимого института представительной вла-сти. От царей до генсеков, русский авторитаризм отличался безусловным преобладанием исполнительной власти при отсутствии или незавидной участи представительного собра-ния, будь то царская Дума предреволюционного периода, Учредительное собрание 1917-1918 гг. или всенародно избранные Советы.
В этом контексте, Съезд народных депутатов СССР, состоявшийся в 1989 г., и его российский республиканский аналог 1990 г., каждый из которых избрал свой собственный Верховный Совет в качестве постоянно действующего парламента, были самым историче-ски значимым итогом продемократических мер Горбачева. Первый действовал как все более независимый конституционный конвент, принимая законы для дальнейшей демо-кратизации Советского Союза путем разделения полномочий, ранее являвшихся монопо-лией царей или комиссаров, а также создавая всевозможные комиссии по расследованию и выступая как источник оппозиции Горбачеву. Второй делал то же самое в Российской республике, причем самым важным законодательным нововведением его стало учрежде-ние выборной президентской власти для Ельцина. <…>
Двадцать лет спустя постсоветский российский парламент, переименованный в Ду-му, стал почти точной копией своих слабых и послушных предшественниц царского вре-мени, а президентская власть обрела почти всевластные полномочия. <…>
Наконец, жизнеспособная демократия нуждается в правящих элитах, доступ в кото-рые открыт, по крайней мере, время от времени, для представителей других партий, него-сударственных структур и гражданского общества. К моменту начала перестройки само-назначенная советская номенклатура сосредоточила в своих руках всю политическую власть и даже само участие в политике. Нарушение этой монополии путем обеспечения возможности появления новых политических фигур из разных социальных и профессио-нальных слоев – так, мэрами Москвы и Петербурга были избраны доктор экономических наук и профессор права – было еще одним демократическим прорывом времени Горбаче-ва. В 1990 г. такие люди уже составляли значимое меньшинство в союзном и большинст-во – в российском парламенте.
После 1991 г. это достижение тоже было свернуто. Постсоветская правящая элита вскоре превратилась в узкую группу, состоящую, по большей части, из личного окруже-ния лидера, финансовых олигархов и их представителей, государственных чиновников и силовиков (людей из структур вооруженных сил и госбезопасности). Рост числа послед-них на высших уровнях власти, к примеру, обычно связывают с приходом Путина, быв-шего подполковника КГБ, но этот процесс начался уже вскоре после советского распада. <…>
Ситуация с гражданским обществом развивалась соответственно. Что бы там ни го-ворили люди, называющие себя «промоутерами» гражданского общества, оно всегда су-ществует, даже в авторитарных системах. Но в постсоветской России большинство его представителей к концу 1990-х гг. вновь впали в доперестроечную пассивность, предпо-читая действовать спорадически или вовсе бездействовать. Такой поворот был вызван несколькими факторами, в том числе, усталостью, разочарованием, государственной ре-оккупацией политической сферы, а также нокаутирующим воздействием ельцинской «шоковой терапии» начала 1990-х., выбившей из рядов некогда широких и профессио-нальных советских средних классов, считавшихся предпосылкой стабильной демократии, каждого десятого. <…>
Короче говоря, эти четыре признака свидетельствуют, что российская демократиза-ция после конца Советского Союза развивалась по нисходящей траектории. Другие поли-тические процессы двигались в том же направлении. Конституционализм и главенство закона были руководящими принципами горбачевских реформ. Они не всегда доминиро-вали, но являли резкий контраст с ельцинскими методами, которые уничтожили в 1993 г. весь сложившийся конституционный порядок, от парламента и только набиравшего фор-му Конституционного суда до возрожденных советов на местном уровне управления. За-тем, до конца 1990-х гг., Ельцин правил в основном при помощи указов, издав 2300 толь-ко за один год. Взлет и падение наблюдались в это время и в официальном отношении к правам человека, что всегда служит чувствительным индикатором степени развития де-мократии. <…>
Вывод кажется очевидным: Советская демократизация, какой бы диктаторской ни была предыдущая история системы, была для России упущенной демократической воз-можностью, непройденной эволюционной дорогой. <…>
Двадцать лет спустя после прекращения существования советского государства большинство западных наблюдателей сошлись во мнении, что в России идет глубокий процесс «де-демократизации». Попытки объяснить, когда и почему он начался, вновь вы-являют принципиальные различия между мышлением западных, особенно американских, специалистов и самих русских.
Большинство американских комментаторов, вычеркнув реформы Горбачева из «зло-дейской» истории Советского Союза и приписав заслугу демократизации Ельцину, обви-нили Путина в том, что он «повел Россию в противоположном направлении». Только счи-танные американские специалисты не разделили этот взгляд, возложив вину за начало «отката демократических реформ» не на Путина, а на его предшественника Ельцина.
Еще меньше в Америке – видимо, из-за боязни усомниться в «одном из великих мо-ментов в истории» – тех, кто спрашивает, а не начался ли «откат» еще раньше, собственно с распадом советского государства. То, что журналисты и политические деятели не рас-сматривают такую возможность, еще можно понять. Но даже солидные ученые, которые впоследствии сожалели о своем «оптимизме» в отношении ельцинского руководства, не берутся пересмотреть свою позицию по поводу конца Советского Союза. А им следовало бы это сделать, поскольку то, как произошел его распад – в обстоятельствах, которые стандартные западные оценки в основном замалчивают или мифологизируют – явно не предвещало ничего хорошего для российского будущего. <…>
В самом общем смысле, существовали грозные параллели между распадом Совет-ского Союза и крахом царизма в 1917 г. В обоих случаях способ, которым было поконче-но со старым порядком, вызвал почти тотальное разрушение русской государственности, что надолго ввергло страну в хаос, конфликт и бедствие. (Термин «Смута», которым рус-ские называют то, что последовало, наполнен страхом перед будущим, страхом, выте-кающим из прежнего исторического опыта и не передаваемым традиционным английским переводом – «Time of Troubles». В этом смысле, конец Советского Союза был связан не столько со спецификой советской системы, сколько с повторяющимися сломами государ-ства в российской истории.)
Последствия 1991 г. и 1917 г., несмотря на важные различия, были схожи. Вновь на-дежды на эволюционный прогресс в направлении демократии, процветания и социальной справедливости были разбиты; небольшая группа радикалов навязала нации экстремаль-ные меры; активная борьба за собственность и территорию, раздробив, подорвала основы многонационального государства, на этот раз ядерного, а победители разрушили устояв-шиеся экономические и другие важные структуры, чтобы создать абсолютно новые, «как будто не имея прошлого». Вновь элиты действовали во имя идей и лучшего будущего, но оставили общество резко расколотым по отношению к очередному «проклятому вопро-су»: почему это произошло? И вновь обычные люди расплачивались за все, в том числе катастрофическим падением уровня и продолжительности жизни.
Безусловно, трудно себе представить политический акт, более экстремальный, чем ликвидация государства с 280-миллионным населением и бессче