airo-xxi.ru

  • Увеличить размер
  • Размер по умолчанию
  • Уменьшить размер
Home О нас пишут Первый год большевистской власти в исследовании американского историка

Первый год большевистской власти в исследовании американского историка

viВопросы истории. 2008. № 8.

Соболев Геннадий Леонтьевич — доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета.

Книгой «Большевики у власти»1 профессор Индианского университета (США), специалист по истории революционной России, один из основателей «ревизионистской» школы социальной истории А. Рабинович продолжает исследование роли большевиков в Октябрьской революции, начатое в его книгах «Прелюдия к революции» и «Большевики приходят к власти» (русские переводы этих работ вышли спустя много лет после их публикации в США — соответственно в 1992 и 1989 году). Новый труд Рабиновича появился у нас, в «АИРО-XXI» почти одновременно с его американским изданием.

Касаясь в предисловии основных результатов своих предыдущих работ, автор приводит основной вывод: «Октябрьская революция в Петрограде была в меньшей степени военной операцией, а в большей —объективным и постепенным процессом, корни которого крылись в массовой политической культуре, повсеместном разочаровании итогами Февральской революции и, в этом контексте, в магнетической притягательности большевистских обещаний немедленного мира, хлеба, земли для крестьян и подлинно народной демократии, осуществляемой через многопартийные Советы» (с. 13). В связи с этим выдвигается ряд дальнейших фундаментальных вопросов: Почему партия большевиков, обязанная своим успехом в октябре 1917г. отчасти ее демократическому и децентрализованному характеру и стилю руководства, очень скоро стала одной из самых жестко централизованных и авторитарных политических организаций? Чем объяснить, что Советы, являвшиеся в 1917 г. подлинно демократическими, хотя и недостаточно развитыми органами народного самоуправления, так быстро утратили свою независимость? В чем причины стремительной утраты тех идеалов и целей, которые объединяли в 1917 г социальные низы Петрограда с партией большевиков? В поисках ответов на эти и другие непростые вопросы Рабинович «перелопатил» горы источников в центральных и местных архивах России, а также в архивах США и Великобритании. Ссылки на архивные документы, в том числе выявленные в Центральном архиве ФСБ РФ, составляют доказательную базу книги, а не ифают, как это бывает, роль украшения для тривиальных или конъюнктурных положений. Американский историк имеет все основания возразить тем, кто и сегодня рассматривает Октябрьскую революцию как организованный военный переворот, не имевший опоры в народных массах и проведенный на немецкие деньги. «Эта трактовка, развенчанная западной "ревизионисткой" школой социальной истории в 1970 — 80-е годы, — пишет он в связи с этим, — обрела второе дыхание после роспуска Советского Союза, несмотря на тот факт, что данные из рассекреченных в годы горбачевской гласности советских архивов подтвердили догадки и выводы "ревизионистов"» (с. 39).

Книга «Большевики у власти» состоит из четырех частей, Первая из них охватывает события в Петрограде от Октябрьского вооруженного восстания до роспуска Учредительного собрания в январе 1918 года. Этот период изучен в новейшей литературе сравнительно неплохо, и потому, казалось бы, здесь трудно сказать новое слово. Рабинович находит в документах то, что ускользнуло от внимания его предшественников или показалось им несущественным или противоречившим боль шевистской точке зрения на эти события. Такое изучение протоколов заседаний ВЦИК Советов, Центрального комитета и Петербургского комитета РСДРП(б), Петроградского совета профессиональных союзов, «Особой комиссии» для разработки проекта соглашения о составе и программе социалистического коалиционного правительства, стенографических отчетов Петроградской городской думы и др. позволило полнее выявить ключевые факторы развития драматических событий. Большевистский ЦК в вопросе о создании новой власти склонялся в пользу существенного пополнения Совнаркома представителями всех социалистических партий. Характеризуя отчаянное положение В.И. Ленина и его сторонников, не имевших временами большинства в своем ЦК, Рабинович подводит к мысли, что все могло сложиться иначе, если бы противники Ленина не наделали столько ошибок. «Действительно, — пишет он, — те же самые факторы, которые подтолкнули "колеблющихся" большевиков к компромиссу: угроза, исходящая от Викжеля, изоляция партии от других политических групп, ее кажущаяся неспособность в одиночку управлять страной и защищать завоевания революции, — в умеренных социалистов вселили уверенность, что большевики находятся на грани краха, и, следовательно, разумнее будет не договариваться, а оказать сопротивление» (с. 59). Как видно из приводимых в книге новых документов, на переговорах о создании новой власти меньшевики и эсеры первоначально пресекали все пути к компромиссу, настаивая на полном удалении большевиков из правительства. Только Ю.О. Мартов от имени меньшевиков-интернационалистов снова и снова взывал к соглашению. По его мнению, только создание правительства, объединяющего всю демократию (не только Советы; но без участия представителей эксплуататорских классов), давало надежду на предотвращение гражданской войны, гибели демократии и установления правой диктатуры (с. 60—62). Увы, вожди социалистических партий в очередной раз продемонстрировали свою неспособность к сотрудничеству и нежелание находить компромиссы, переоценили свои силы, не просчитав возможных последствий игры ва-банк. Требуя немедленного отстранения от власти Совнаркома во главе с Лениным и его замены социалистическим правительством, в котором не будет ни большевиков, ни представителей цензовых элементов, лидеры меньшевиков и эсеров не хотели считаться с тем, что на стороне Ленина поддержка питерских рабочих. В книге приводятся многочисленные примеры этой поддержки, взятые не из большевистской прессы, а из новых архивных документов (с. 61, 62, 64, 65, 78, 79 и др.). По признанию Мартова, «почти весь пролетариат стоит на стороне Ленина и ожидает, что переворот приведет к социальному освобождению, сознавая в то же время, что он бросил вызов всем антипролетарским силам» 2. В то же время опубликованное 28 октября 1917 г. «Открытое письмо к Петроградским рабочим» ГВ. Плеханова, который предостерегал от «величайшего исторического несчастья» — захвата власти «одним классом или — еще хуже — одной партией», не встретило сочувствия у них и не стало предметом обсуждения на рабочих собраниях. Это печальное обстоятельство могло бы стать и предметом размышления в рецензируемой книге, но в ней Плеханов лишь упомянут в сноске (как «отец русского марксизма»). Между тем похороны его в июне 1918 г. были заметным событием общественно-политической жизни, таким, в котором не могли не принять участия и вожди большевиков.

Подводя итог первого послеоктябрьского периода, закончившегося жестоким поражением меньшевиков и эсеров, Рабинович подчеркивает, что «самым важным фактором... был Ленин (поддержанный Троцким) — его абсолютная уверенность в собственной способности верно оценить революционную ситуацию в России и в мире... его исключительное мастерство политика и отсутствие моральных принципов», что, по его мнению, является «подтверждением того, что иногда в истории решающую роль играет личность» (с. 92). Соглашаясь в принципе с этим мнением, хочу только добавить, что Н.А. Бердяев, много размышлявший о феномене Ленина, пришел к выводу: «Никогда в стихии, и особенно в революции, созданной войной, не могут торжествовать люди умеренных, либеральных, гуманитарных принципов... В революционную эпоху побеждают люди крайних принципов, люди склонные и способные к диктатуре»3. Свидетельством тому стала и бескомпромиссная позиция Ленина по отношению к Учредительному собранию.

Рассматривая обстоятельства разгона Учредительного собрания, Рабинович предпочитает опираться на реальность, выявляет новые факты, не полагаясь на слухи и легенды, связанные с расстрелом мирного шествия к Таврическому дворцу 5 января 1918 года. В частности, он отмечает, что хотя надежда властей на полный бойкот демонстрации рабочими и солдатами не оправдалась, все же «они составляли относительно незначительное меньшинство участников шествия» (с. 175—175). Размышляя над причинами постигшей Учредительное собрания участи, Рабинович склонен согласиться с хером Н.В. Святицким, объяснявшим его судьбу глубоким безразличием русского народа (с. 199).

Событиям, связанным с борьбой внутри большевистского руководства по вопросу о заключении сепаратного мира с Германией, посвящена вторая часть труда. Не причисляя себя к тем, кто полагает, что «Октябрь и даже, возможно, брестское предательство были этапами одного совместного германо-большевистского предприятия с целью дестабилизировать Россию и прекратить военные действия на Восточном фронте», Рабинович пишет, что Ленин «пришел к власти, убежденный в том, что если революционной России суждено выжить, ей срочно необходим мир, но эта проблема не слишком волновала его по причине абсолютной уверенности в том, что за Октябрьской революцией в России немедленно последуют решающие социалистические революции за рубежом. Однако в декабре у него появились сомнения в возможности положиться на них и, следовательно, в возможности скорого заключения всеобщего демократического мира» (с. 218) — сомнения, чуждые «левым коммунистам», выступавшим за разрыв переговоров с Германией и объявление всеобщей революционной войны против капитализма. В рецензируемой книге эта яростная борьба «левых коммунистов» показана ярко и правдиво, языком документов, которые в свое время советские историки не могли позволить себе процитировать: слишком непочтительно высказывались по адресу Ленина его оппоненты (с. 219—224). Показательно, что 8 января 1918 г на совещании партийных работников за ленинское предложение заключить «сепаратный аннексионистский мир» с Германией высказались только 15 из 63 участников этого совещания, в то время как за революционную войну — 32. Предложение Троцкого — войну объявить прекращенной, но мира не подписывать — собрало 16 голосов, Как заключает Рабинович, даже вместе Ленин и Троцкий не получили и половины голосов. Правда, на заседании ЦК большевиков 11 января формула Троцкого «ни мира, ни войны» получила одобрение большинства (9 против 7). Отчаянная попытка Ленина убедить членов ЦК в том, что в случае начала революционной войны большевистское правительство будет сметено и мир будет заключен другим правительством, снова успеха не имела. И все-таки Ленин переиграл своих оппонентов, выступив в конце этого заседания с предложением всячески затягивать подписание мира, которое было принято всеми против одного. Состоявшийся спустя несколько дней III Всероссийский съезд советов одобрил по докладу Троцкого политику Совнаркома и предоставил ему «самые широкие полномочия в вопросе о мире». Можно согласиться с Рабиновичем: формулировка резолюции, предложенной от имени большевистской фракции съезда, подразумевала, что окончательное решение вопроса о подписании аннексионистского мира остается за Лениным, Совнаркомом (с. 225).

Существенное внимание уделяет автор взаимоотношениям Ленина и Троцкого, которого советская историография обвиняла в нарушении директивы Ленина о подписании договора с Германией. В последние годы в литературе было высказано мнение, что Ленин и Троцкий договорились подписать мир, но не после предъявления ультиматума, а после начала наступления немецких войск. Как показывает Рабинович, на деле все обстояло гораздо сложнее. Троцкий был согласен с Лениным в том, что у России нет сил на революционную войну, однако он, как и «левые коммунисты», скептически оценивал способность немцев возобновить наступление на Восточном фронте. Под влиянием сообщений о революционном взрыве в Европе и Ленин высказался в январе за затягивание переговоров (с. 220—230). Но после того как забастовки и революционные протесты в Германии были подавлены, Ленин выступил за немедленное принятие германских условий мира, в то время как Троцкий объявил 28 января, что советская Россия, отказываясь формально подписать мирный договор, считает состояние войны с Германией прекращенным и начинает демобилизацию своей армии. Хотя позицию Троцкого, советской делегации единогласно одобрил ВЦИК Советов, фактический разрыв перемирия означал возобновление боевых действий на Восточном фронте. После этого именно голос Троцкого помог Ленину одержать наконец-то верх над своими оппонентами в большевистском ЦК.

Накал драматической борьбы передан в книге через детальное освещение работы заседания ВЦИК Советов в ночь на 24 февраля. Доводы Ленина не поколебали «левых коммунистов», к которым присоединились и левые эсеры. Обстановка на этом заседании была столь накаленной, а соотношение сил настолько неопределенным, что во время выступления Ленина один из видных деятелей левых эсеров Б.Д. Камков преложил лидерам «левых коммунистов» Бухарину и ГЛ. Пятакову образовать в случае отставки Ленина новое «антибрестское» правительство. Хотя, по более позднему свидетельству Бухарина, «левые коммунисты» «с негодованием» отвергли сделанное левыми эсерами «полушутя» предложение4, здесь нужно согласиться с Рабиновичем, который считает, что сомневаться в серьезности предложения Камкова нет оснований (с. 272). В самом деле, победи «левые коммунисты» на этом заседании, и им пришлось бы в союзе с левыми эсерами формировать новое правительство. С минимальным перевесом Ленину удалось одолеть своих оппонентов и провести резолюцию, одобрявшую подписание мира с Германией, а дальнейшие события разворачивались также в пользу Ленина, и после IV Всероссийского съезда советов (в марте), ратифицировавшего сепаратный мир с Германией, из состава Совнаркома вышли представители левых эсеров и «левых коммунистов».

Как показано в книге, одновременно с борьбой за Брестский мир Ленину пришлось заниматься организацией обороны Петрограда на случай немецкого наступления, в условиях деморализации Пет роградского гарнизона, большинство частей которого отказалось выступить навстречу немецким войскам (с. 274—276). Выяснилось, что и питерский пролетариат, сильно поредевший после ухода его лучших представителей в Красную гвардию, видя ухудшение своего экономического положения и рост безработицы, не рвется защищать Петроград (с. 276—279,283—288). Неудачу попыток организовать оборону Петрофада подтверждает фактическое бегство советских властей и партийных органов в Москву в ночь на 11 марта; как констатировала задним числом резолюция IV Всероссийского съезда советов, «в связи с изменением военно-политической ситуации в Петрограде столица Российской Социалистической Федеративной Советской республики временно переносится в Москву» (с. 306).

Судьба поспешно покинутого «красного Петрограда» рассматривается в третьей части книги. Как показывает автор, в первой половине 1918 г. большевистские руководители, оставшиеся в городе, оказались перед опасностью быть сметенными рабочими, Совет комиссаров Петроградской трудовой коммуны пытался преодолеть кризис в отношениях с рабочими, не прибегая к крайним мерам, но безуспешно, тем более что в своем стремлении преодолеть хозяйственные и социальные проблемы Петроград не получал практически никакой помощи из Москвы. Как отмечает Рабинович, в первое время финансовые просьбы Петрограда «при всей их экстренности и чрезвычайности, неизменно безжалостно отклонялись» Совнаркомом (с. 324). Недовольство петроградских рабочих большевистской властью подтолкнуло их к созданию Чрезвычайного собрания уполномоченных фабрик и заводов Петрограда. Хотя в организации и руководстве этим оппозиционным движением ключевую роль сыграли меньшевики, на первом же заседании Собрания уполномоченных представители политических партий были лишены права голоса, что, по справедливому суждению автора, отражало «распространенное в рабочих кругах разочарование не только большевиками, но и всеми политическими партиями вообще» (с. 335). В противовес представлениям советской историографии о том, что Собрание уполномоченных было с самого начала контрреволюционной организацией, инспирируемой меньшевиками, Рабинович доказывает, что в первое время Собрание уполномоченных заявило о своем желании начать сотрудничать с Советской властью и действовать в рамках существующей политической системы, пыталось решать практические вопросы, связанные с продовольственным кризисом и безработицей (с. 336—342). Однако ввиду дальнейшего обострения ситуации в Петрограде и репрессивных мер со стороны властей «цели Собрания уполномоченных и идущих за ними масс стали более откровенно политическими и антисоветскими».

Оценивая масштаб поддержи Собрания уполномоченных питерскими рабочими, автор отмечает, что у исследователей нет единого мнения по этому вопросу; сам же он считает, что «за Собранием уполномоченных шло значительное число рабочих», но даже сегодня, когда архивные материалы Собрания уполномоченных доступны для изучения, «невозможно с точностью оценить количественный состав этого движения» (с. 380—381). Некоторые сведения, однако, дают о нем представление. Весной 1918 г. в работе Собрания уполномоченных участвовало более 170 делегатов от 56 крупнейших предприятий Петрофада с общим числом рабочих более 50 тыс. человек. До 40% всех делегатов были беспартийными, по 30% приходилось на долю меньшевиков и эсеров5. Если иметь в виду, что в петроградской промышленности, несмотря на свертывание оборонного производства и увольнение многих тысяч рабочих, насчитывалось в это время еще до 250 тыс. человек, то число рабочих, шедших за Собранием уполномоченных, следует признать значительным, но не более того.

О глубоком кризисе Советской власти в Петрограде в 1918 г свидетельствовали многочисленные выступления рабочих (наиболее крупное — совместное выступление рабочих Обуховского завода и моряков Минной дивизии), всеобщая забастовка, объявленная Собранием уполномоченных, неубедительные итоги перевыборов Петроградского совета и др. Как доказывает автор, петроградским большевикам удалось удержаться у власти в этот критический период благодаря сотрудничеству с левыми эсерами. Оно проявилось в первую очередь в создании и относительно слаженной работе коалиционного правительства Союза коммун Северной области, несмотря на неприятие левыми эсерами Брестского мира и государственного капитализма (с. 387—418). Проясняя запутанные в советской историографии причины прочности коалиции большевиков с левыми эсерами в Петрограде в первой половине 1918 г., Рабинович видит их не только в способности обеих сторон «закрыть глаза на фундаментальные разногласия» во имя выживания Советской власти на Северо-западе России, но и в близости взглядов их лидеров по целому ряду конкретных вопросов, в том числе и такому злободневному, как методы борьбы с контрреволюцией. По его мнению, именно благодаря сдерживающему влиянию левых эсеров и особенно П. Прошьяна на посту руководителя комиссариата по внутренним делам и комитета революционной охраны Петрограда масштабы террора здесь были значительно скромнее московских. В то время как в Москве, в ответ на усиление антисоветских выступлений и рост уголовной преступности, фактически установился «красный террор», в Петрограде запрет Совета комиссаров Петроградской трудовой коммуны на применение расстрелов действовал до конца лета 1918 г. (с. 330,414). Принципиально важный союз большевиков и левых эсеров в Петрограде, подчеркивает автор, был разорван событиями 6 июля, которые, по его мнению, нельзя считать «восстанием против Советской власти». Приводимые им в связи с этим факты, как хорошо известные, так и новые, можно интерпретировать по-разному, но ссылка на резолюцию ЦК левых эсеров 24 июня 1918г., в которой говорилось, что целью организуемых террористических актов является борьба только против политики ленинского Совнаркома, вряд ли может служить основным аргументом в пользу такого мнения (с. 429,433). Что доказано в книге, так это то, что убийство Мирбаха было сюрпризом для петроградских левых эсеров, которые в результате были устранены от власти и вынуждены уйти в подполье (с. 440—449). Конец большевистско-эсеровско-го альянса знаменовал собой решительный поворот к однопартийной власти в советской России.

В заключительной части рассматриваются события, связанные с политикой «красного террора» в Петрограде. Летом 1918 г. отношение большевиков к реальной и потенциальной контрреволюции в Петрограде ужесточилось. Убийство Володарского, устранение сдерживающего влияния левых эсеров, активизация антисоветских элементов, в том числе и тайных агентов Антанты, возросший после убийства Мирбаха риск германской оккупации и постоянно растущая угроза голода и эпидемий — все это вело к пересмотру репрессивно-карательной политики большевиков. В качестве непосредственной причины введения «красного террора» в советской историографии было принято считать убийство М.С. Урицкого 30 августа и покушение на жизнь Ленина в тот же день. Но, как указывает Рабинович, к тому времени необъявленный «красный террор» в самых разных формах уже распространился по всей России, особенно в Москве и Петрограде (с. 485). Тем не менее именно убийство Урицкого и покушение на Ленина вызвали волну массовых арестов, политического заложничества и расстрелов. Инициатива в развязывании «красного террора» в Петрограде принадлежала Петербургскому комитету большевиков, а не Петроградскому совету и ЧК, как полагают многие историки. Зловещую роль в раскручивании политических репрессий сыграл ГЕ. Зиновьев (с. 486—488). Приводя в своей книге уже известные данные о жертвах «красного террора» в Петрограде (только в сентябре было расстреляно более 800 человек), Рабинович считает, что их точное число вряд ли можно определить, поскольку расстрелами занималась не только Петроградская ЧК, но и районные власти и самочинные рабочие организации (с. 489). Ему удалось обнаружить в архиве ФСБ Петербурга новые сведения о количестве обвиненных в 1918 г. в политических и экономических преступлениях (свыше 10 тыс. человек) и задержанных в качестве заложников (более 6 тыс. человек). За неполный 1918 г. Петроградская ЧК арестовала свыше 38 тыс. человек (с. 518), причем большинство жертв «красного террора» в Петрограде остается безымянным 6.

Подводя итоги «красного террора» в Петрограде, Рабинович приходит к выводу о том, что его главная цель — уничтожить оппозицию — не была достигнута, а эффект испуга оказался краткосрочным, о чем свидетельствовал мятеж Второго Балтийского флотского экипажа в октябре 1918 года. Это антибольшевистское выступление матросов не получило сколько-нибудь подробного освещения в советской литературе, и его описание в рецензируемой книге основано по преимуществу на архивных документах (с. 509—521).

В итоге становится более понятной динамика самой ранней стадии процесса становления предельно централизованной и авторитарной большевистской политической системы. По заключению автора, главным фактором, определившим такую эволюцию в целом, были те суровые и непредвиденные реалии, с которыми новым правителям пришлось столкнуться в их отчаянной борьбе за выживание. Взявшись за изучение этой малоисследованной проблемы, американский историк дал предметный урок тем, кто, желая, по выражению Марка Блока, «уберечь целомудренную Клио от слишком жгучих прикосновений», сам стремится не прикасаться к жгучим проблемам новейшей истории России.

 

Примечания

 

1. РАБИНОВИЧ Александр. Большевики у власти. Первый год советской эпохи в Петрограде, М. АИРО-ХХ1-Новый хронограф. 2007.624 с.

2. Мепзпеу1К5 !п 1пе Киз51ап Кеуо1и1юп. 1_опс1оп. 1976, р. 147,

3. БЕРДЯЕВ Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М. 1990, с. 114—115.

4. Правда, 3.1.1924.

5. ХОДЯКОВ М.В. Децентрализация в промышленной политике регионов России 1917—1920 гг. СПб. 2001, с. 129-134.

6. См.: Петроградская правда, 18.Х.1918; РАТЬКОВСКИЙ И.С. Красный террор и деятельность ВЧКв 1918 году. СПб. 2006.

 

 

 

 

tpp

ПРОЕКТ АИРО-XXI И СОЮЗА ЖУРНАЛИСТОВ РОССИИ

logo 100 fv

Права на перевод и издания за рубежом

Если Вас интересует

покупка прав на перевод

и издание за рубежом,

просьба писать на адрес:

tehhi.sasha@gmail.com

Заказ книг

Ваша корзина пуста