airo-xxi.ru

Если вызов Гитлера послевоенному «диктату» победителей и его реализация в Мюнхене продемонстрировали непрочность версальской системы с внешней стороны, то последовавший за этим крах Чехословакии – как впоследствии Польши – показал ее внутреннюю слабость. Мюнхенское соглашение можно охарактеризовать как пример «похабного», по выражению Ленина, но необходимого на тот момент мира, который в любом случае лучше, чем война. Если бы Франция и СССР оказали Чехословакии военную помощь, это привело бы к многостороннему военному конфликту с небезусловным исходом, когда ни одна из сторон не могла рассчитывать на скорую и решительную победу.

На основании анализа количественных характеристик военного потенциала возможных противников М.И. Мельтюхов сделал решительный вывод: «В любом случае осенью 1938 г. Франция, Чехословакия и СССР обладали вооруженными силами, способными нанести поражение Германии». Да, по мнению многих германских военных и политических лидеров, не исключая самого фюрера, собственно военного потенциала Германии на тот момент было недостаточно для нанесения поражения франко-советско-чехословацкому блоку. Однако, необходимо учесть как минимум еще пять факторов, которые на тот момент были очевидны для Гитлера.

Во-первых, это высокий, несмотря на недостаточную материально-техническую готовность к войне, боевой дух не только вермахта, но и большинства гражданского населения Германии (потенциальные резервисты и рабочие ВПК), а также многочисленных «фольксдойче» за пределами Рейха, которые жаждали воссоединиться с «фатерляндом» не только по патриотическим, но и по экономическим причинам. Можно отнести «боевой дух» к нематериальным факторам, но, скажем, во французской армии он, по мнению многих в самой же Франции, был далеко не достаточен, что подтвердилось весной-летом 1940 г. Об этом убедительно говорил лидер Французской народной партии Жак Дорио в книге «Переустроить Францию», вышедшей в апреле 1938 г. Позднейшая репутация Дорио как пособника нацистов не должна вводить нас в заблуждение. В этой книге он дает последовательный и убедительный анализ кризиса, в котором находится страна; выступает за разрыв договоров с СССР и Чехословакией, чреватых вовлечением Франции в европейскую войну; агитирует за нормализацию отношений с Германией и Италией – сильными и недружественными (последнее для него совершенно очевидно) соседями, к тому же заключившими между собой союз; наконец, призывает к перевооружению Франции, считая его важнее любых дипломатических демаршей и политических комбинаций. Добавлю, что на Риомском процессе (1942 г.) бывших французских лидеров – виновников поражения 1940 г.[1] – была выявлена и материальная неготовность Франции к войне в 1938-1939 гг. Чехословацкая армия тогда так и не получила возможности проявить себя на поле боя, а Красная армия была если не ослаблена, то, по крайней мере, дезорганизована сталинскими «чистками», – фактор, которому иностранные аналитики придавали очень большое, может быть, преувеличенное значение.

Во-вторых, основываясь на данных разведки, включая перехваченные телефонные и телеграфные переговоры между Лондоном и Прагой, Гитлер знал, что Великобритания не окажет противникам Германии военной помощи, несмотря на всю активность чешского лобби. Британское руководство считало свою армию и страну в целом не готовой к полномасштабной войне на континенте и тем более не собиралось воевать ради защиты и спасения Чехословакии в «версальских» границах. Сомневался в целесообразности британских «гарантий» Праге сам премьер Чемберлен, резонно заметивший по этому поводу: «Чехословакия далеко, и непросто представить себе, как Великобритания могла бы выполнить такую гарантию». Интересно, почему эти «географические» соображения не пришли ему на ум в конце марта 1939 г., когда он давал столь же авантюристическую «гарантию» Польше, которую его страна изначально не могла (да и сомнительно, что хотела) защитить? Британский посол в Берлине Гендерсон, сформировавшийся как дипломат в до-версальскую эпоху, тоже считал «ошибкой» создание чехословацкого государства и задавал своему начальнику Галифаксу риторический вопрос, стоит ли ради него рисковать перспективой долгосрочного англо-германского взаимопонимания, достижение которого он считал своей задачей. История зло пошутила и здесь: Риббентроп в Лондоне и Гендерсон в Берлине стремились – полагаю, вполне искренне и исходя из собственного понимания национальных интересов – ликвидировать основные источники напряжения в отношениях между странами и добиться некоего взаимопонимания, но ни тому, ни другому это не удалось. Более того, именно в их бытность послами (хотя и не исключительно по их вине) произошло ухудшение двусторонних отношений. Идя к одной цели, Гендерсон и Риббентроп добились прямо противоположных результатов, а потом, как говорится, «выспались» друг на друге в своих мемуарах. Гендерсон охарактеризовал Риббентропа как ближайшего, наряду с Гиммлером, подручного Гитлера по «партии войны», которую возглавлял сам фюрер, и назвал рейхсминистра главным виновником войны в Европе. Риббентроп, в свою очередь, опроверг многие утверждения британского посла, с книгой которого, вышедшей в 1940 г., имел возможность ознакомиться и которую назвал «пропагандистской писаниной». «Гендерсон по всему своему характеру чувствовал себя орудием классической английской политики и был готов, какова бы ни была причина, брать себе на душу любую неправду, если верил, что служит этим на пользу своей стране».

В-третьих, было очевидно, что Германию поддержат словаки, враждебно настроенные к режиму Бенеша. В этом случае перспектива гражданской войны этнического характера в Чехословакии становилась вполне реальной. Вообще, представления о существовавшей там «межнациональной гармонии» следует признать сильно идеализированными даже без учета дискриминационной политики против этнических немцев. Существует популярный анекдот, относящийся к кануну судетского кризиса. Иностранный дипломат спрашивает своего коллегу из Праги: «Ваша страна называется Чехословакия. Скажите, президент Бенеш – чехословак?». «Нет, он чех». «А премьер Годжа – чехословак?». «Нет, он словак». «Так что же чехословак?». После некоторого раздумья: «Есть у нас господин Генлейн <лидер судето-германцев – В.М.>. Вот он – чехословак». Естественный и безболезненный распад Чехословакии на Чехию и Словакию после крушения социалистической системы и их уже более чем десятилетнее нормальное существование в качестве независимых государств подтверждает искусственный характер государственного образования, созданного версальскими «картографами».

В-четвертых, нетрудно предположить, что Польша и Венгрия будут на стороне Берлина, потому что тоже имеют территориальные претензии к Чехословакии, которые Германия, в свою очередь, поддерживала, стремясь привлечь их в Антикоминтерновский пакт. 22 сентября французский посол в Берлине Франсуа-Понсэ направил своему министру Боннэ пространное донесение по этому вопросу. «Варшава и Будапешт не согласятся с тем, чтобы в отношении своих этнических меньшинств, включенных в чехословацкое государство, был применен менее благоприятный режим, чем тот, который будет предоставлен судетским немцам... Тот факт, что Польша высказала свои аппетиты в момент, когда она почувствовала, что близится час добычи не может удивить тех, кто знал о помыслах г-на Бека». Для Боннэ это не было новостью. Тремя месяцами раньше, 27 мая, польский посол Лукасевич заявил ему: «Вопрос о нашем меньшинстве в Чехословакии существует давно, и за это время пражское правительство ничего, кроме обещаний, не сделало для разрешения его… Ни в коем случае мы не можем допустить даже на один момент того, чтобы проблема польского меньшинства была разрешена после разрешения вопроса о судетских немцах. Эта проблема должна быть разрешена одновременно и в полной аналогии с разрешением вопроса о немцах <выделено мной – В.М.>. Количество населения здесь никакой роли не играет[2]». «Искренняя непризянь между чехами и поляками также стала одной из неизбежных составляющих восточно-европейской политики».

В-пятых, Германия могла рассчитывать на максимально благожелательный нейтралитет Италии и Японии.

Кроме того, необходимо учитывать, что Гитлер видел в Мюнхенском соглашении возможность личного реванша как за Версаль, так и за более свежую «обиду» – демарш Праги с частичной мобилизацией 21 мая 1938 г., который – в глазах большинства дипломатов, прессы и общественного мнения – предотвратил германское вторжение. Так или иначе, судьбу Чехословакии решили без нее, поставив Бенеша перед фактом, как немецких делегатов в 1919 г.

Оказать реальную военную помощь Чехословакии был готов только Советский Союз, как показал М.И. Мельтюхов. Однако к этому не стремилось ни пражское руководство, ни кто-либо из европейских лидеров. Приведу всего лишь одно высказывание Бенеша, сделанное в беседе с британским посланником в Праге Ньютоном весной 1938 г.: «Отношения Чехословакии с Россией всегда имели и будут иметь второстепенное значение, которое зависит от позиции Франции и Великобритании. Нынешний союз Чехословакии с Россией полностью зависит от франко-русского договора, однако если Западная Европа утратит интерес к России, то Чехословакия его тоже утратит… Любые связи с Россией будут осуществляться только через Западную Европу, и Чехословакия не будет орудием русской политики». Так что тезис о «просоветской» политике Бенеша, выдвигавшийся некоторыми германскими и американскими авторами, полностью опровергается документами, в том числе из архивов МИД Чехословакии. В литературе известна красноречивая фраза кого-то из чехословацких министров (к сожалению, без точной атрибуции), сказанная на заседании правительства в ночь с 20 на 21 сентября 1938 г.: «Пусть лучше нас атакует Гитлер, нежели защищает Ворошилов».

Чтобы оказать Чехословакии действенную военную помощь против германской агрессии, советским войскам неизбежно пришлось бы пройти через Польшу и Румынию, которые были категорически против; как известно, эта же проблема стала одной из главных причин неудачи англо-франко-советских переговоров летом 1939 г. Наиболее вероятной причиной их нежелания впускать Красную Армию на свою территорию было то, что СССР имел давние территориальные претензии к обеим странам. Лукасевич в беседе с Боннэ 22 мая прямо заявил, что «поляки считают русских врагами, что, если потребуется, они будут силой противостоять любому проникновению русских на их территорию и даже любому пролету русских самолетов». На разные лады это повторяли и другие польские дипломаты.

Иными словами, война в Европе началась бы на год раньше и повлекла бы за собой еще большие жертвы, чем кампании 1939-1940 гг., так как ни одной из сторон не был гарантирован быстрый и однозначный успех. В.Я. Сиполс верно заметил: «Если бы СССР в одиночку пришел на помощь Чехословакии, то он оказался бы в состоянии войны не только с Германией, а чуть ли не со всем остальным миром. Это означает, что Чехословакию спасти не удалось бы, а сам СССР в этой войне фактически был бы обречен на гибель. А задача внешней политики СССР заключалась вовсе не в том, чтобы навлекать на нашу страну смертельную опасность, а в том, чтобы оберегать ее от такой опасности». Трудно не согласиться и с выводом М.И. Мельтюхова: «Советское руководство посчитало себя обязанным подготовиться на случай возникновения войны в Европе, что, несмотря ни на какие сомнения, все же служит решающим свидетельством <выделено автором – В.М.> его готовности поддержать своих союзников в войне с Германией. Вместе с тем в Кремле вовсе не собирались очертя готову бросаться в войну без учета общей политической ситуации. Одно дело участвовать в войне двух блоков европейских государств, а совершенно другое – воевать с Германией, пользующейся как минимум нейтралитетом Англии и Франции. Такой опыт у СССР уже имелся по событиям в Испании, и повторять его в общеевропейском масштабе в Москве явно не спешили».

Советский Союз не был приглашен на Мюнхенскую конференцию, поскольку туда его с самого начала никто не собирался приглашать[3]. Осенью 1938 г. это могло казаться крупным дипломатическим поражением: Москве дали понять, что европейские проблемы успешно решаются без нее. Сообщение Юнайтед Пресс (журналистская «утка» или политическая провокация?) о том, что «правительство СССР уполномочило Даладье выступать на конференции четырех держав в Мюнхене от имени СССР» было немедленно названо в сообщении ТАСС от 2 октября «нелепой выдумкой от начала до конца». Но все демарши, включая передовую статью «Правды» 4 октября под громким названием «Политика премирования агрессора», не могли изгладить впечатления, что СССР оказался в изоляции. И только с вторжением Гитлера в Чехо-Словакию 15 марта 1939 г., ознаменовавшим крушение новорожденной (точнее, мертворожденной) «мюнхенской системы», стало ясно, что это неучастие – не поражение, но, напротив, козырь в руках Сталина, которому теперь было за что поблагодарить Чемберлена, Гендерсона и других «лондонских лавочников». Он благородно не участвовал в предательстве и разделе суверенной страны, он умно не поверил Гитлеру. Поэтому протест Литвинова (за которым, разумеется, стоял Сталин) выглядел куда солиднее, чем гневные речи «обманутого» Чемберлена или воинственные заявления Галифакса.

Определенные плюсы неучастия в мюнхенской ревизии Версаля советские дипломаты увидели сразу. Об этом свидетельствует беседа Бенеша с полпредом С.С. Александровским 16 августа 1938 г., в начале которой состоялся примечательный обмен мнениями: «С момента обострения положения <говорит полпред – В.М.> решать возникающие проблемы взялись Англия и Франция без нашего участия, полностью игнорируя нас даже в смысле информации. Бенеш быстро реагировал на это репликой, что СССР фактически один из главных участников в решении европейских вопросов, но что тактически было только выгодно для всех и для самого СССР не выдвигаться в данной обстановке на передний план... Я ответил, что Бенеш прав в том смысле, что борьба против постепенной ликвидации послевоенных мирных договоров является в первую очередь, конечно, делом создателей системы этих договоров, и главным образом Англии и Франции. Мы не являемся участниками этих договоров и непосредственно в них не заинтересованы. Однако, мы заинтересованы в сохранении мира и не раз доказывали, что готовы сотрудничать для этой цели. Но если нашего сотрудничества не ищут, то мы и не навязываемся. Бенеш несколько забеспокоился и заговорил о том, что заинтересованность СССР и его право на участие в решении вопросов европейского мира никем не подвергается сомнению <выделено мной – В.М.>».

Бенеш делал хорошую мину при плохой игре. Но исправить ситуацию это уже не могло.